Абиссинец 1889. Том 5 - Сергей Насоновский

это, конечно, зато надежнее.

Глеб Маркелович пожал нам руки и отпустил отдыхать.

У правления мы с Рыжим разошлись. Я взял Беркута под уздцы и повел домой.

В станице уже чувствовалось приближение праздника. Казачки готовились к праздничному столу, а молодежь репетировала колядки.

****

В свой законный выходной я выбрался к куреню. Мороз ослаб, но ветер все еще тянул по улице поземку. У соседей вывешивали проветриваться половики, из раскрытых дверей доносились ароматные запахи предстоящего праздника. После китайского берега все это казалось особенно дорогим.

Олег встретил меня у дверей, мы еще с вечера договорились заняться столярными делами в моем доме.

— Во гляди-ка!

Внутри стояли два новых табурета.

— Только ножки немного гуляют.

Я сел и табурет качнулся подо мной, но выдержал.

— Ну да, с такими только к врагу на посиделки идти. Надо будет глянуть, что ты там намудрил.

Олег засмеялся и повел меня в сарай. Там под навесом лежали сухие доски.

— На стол прикупил. Обеденный. Большой сделаем, чтобы вся семья помещалась, ну и гости, конечно.

Когда мы вышли из сарая, на крыльце стояла Саша. Она принесла ветошь и тоже собиралась хлопотать по хозяйству: отмывать половицы, снимать с бревен проступившую смолу.

Пока Саша занималась уборкой, мы с Олегом строгали и подгоняли царги. К вечеру собрали столешницу. После переохлаждения пальцы быстро слабели. Олег делал вид, будто ничего не замечает, но всякий раз находил повод отправить меня греться.

Стол получился крепким. Мы поставили его посреди комнаты и полюбовались работой.

Саша уже собиралась придвинуть к нему один из табуретов и присесть, но я вовремя остановил.

— Тут аккуратно надо быть, Сашуль. Табуреты живые у братца вышли.

Олег с недовольством взял один из них.

— Да чего ты прицепился? Нормальные табуреты, во гляди. Олег со всего маху плюхнулся на него. Ножки заскрипели, разъехались, и брат рухнул на пол вместе со своей разлетевшейся поделкой.

— Вот же Андрей, сглазил-таки.

Мы с Сашей рассмеялись. Олег объявил, что сам отремонтирует табуреты. Теперь для него это было делом чести.

— И лавки нужны, — продолжал Олег. — Две вдоль стен. А то Меренскому негде будет на тальянке играть. Кстати, о тальянке. Я же вам новость не рассказал! — спохватился он. — В гостевом доме артистка остановилась. Настоящая. Из Владивостока в Хабаровку едет, с гитаристом и мальчонкой, сын ее, вроде как.

— Откуда знаешь?

— Так они и представились. Известная она, кажись. Олимпиада Васильевна Юрьева. Ее к самому Корфу на рождественский прием позвали. А мальчонку Женей зовут, белобрысый такой.

Закончив дела в курене, я проводил Сашу и направился к гостевому дому. Хотелось взглянуть на артистов, приглашенных к самому Корфу. Метель тем временем разошлась не на шутку: при такой погоде немудрено куренем ошибиться и к соседу без приглашения наведаться.

Новость Олега оказалась правдой. Я зашел в гостевой дом и сразу услышал спор.

— Не пущу! — гремел Овсянников. — Хоть самому господину генерал-губернатору жалуйтесь. В такую круговерть выпустить вас — грех на душу взять. Через три версты замерзнете.

— Но прием послезавтра, — возражал мужчина с гитарным футляром. — Мы и без того опаздываем.

— Лучше опоздать, но доехать живыми. Неужто не знали, в каком крае живем?

У окна стояла высокая женщина лет тридцати с лишним. Держалась прямо, говорила спокойно, но задержка ее явно расстроила. Возле печи сидел белокурый мальчик лет семи и рисовал пальцем по запотевшему стеклу.

Овсянников заметил меня.

— Громов, вот ты скажи господам артистам, что там на тракте творится?

— Ветер усиливается, как пить дать, к ночи дорогу занесет.

— Слышали?

Гитарист махнул рукой.

К ночи началась настоящая уссурийская метель. Небо смешалось со снегом, дома скрыло сплошной белой стеной. Ветер гудел в печных трубах, дергал ставни. Утром от гостевого дома до правления дорогу пробивали уже лопатами. Артисты оказались заперты в Лончаково, пусть и ненадолго.

Отдых мой продлился ровно сутки. Парамон оставался в Козловской, и Овсянников велел мне явиться в правление — помочь с ведомостями и донесениями.

Там я и застал Олимпиаду Васильевну во второй раз.

В правление она пришла сама, закутанная в длинную шубу. На ресницах еще не растаял снег. Гитарист остался в гостевом доме — присматривать за вещами и мальчиком.

— Раз уж Господь задержал вас, — говорил Глеб Маркелович, — сделайте милость станичникам, рождественский подарок. Дайте концерт. Люди будут в восторге: не каждый день у нас городские романсы звучат.

Певица сняла перчатки и протянула руки к печи.

— Мне уже рассказали про бой на реке. И про вашего казака, которого конь из воды вынес.

Овсянников ткнул пальцем в мою сторону.

— Вот и он сам, легок на помине. Только вы на него не смотрите, он лишь с виду смирный. Где появляется, там жди стрельбы или погони.

Олимпиада Васильевна улыбнулась.

— Тем более праздник вам нужен. Но где же я дам концерт?

— В гостевом доме, там у нас горница большая.

Певица улыбнулась.

— Вчера в этой большой горнице восемь человек повернуться не могли. А у вас сколько жителей?

— Все не поместятся, — признал Овсянников, постучав пальцами по столу. — Жребий тянуть станем.

— Полно вам. Если метель задержит нас на два дня, будет два концерта. Понадобится — дам третий. Зачем людей жребием обижать?

Глеб Маркелович расплылся в улыбке.

— Вот за это благодарствую.

Горницу начали готовить сразу. Лишние столы вынесли, оставшиеся придвинули к стенам. Из досок соорудили невысокий помост. Керосиновые лампы расставили, а медные самовары начистили так, что в боках отражался их свет.

Работы хватило всем. Моренченко с двумя кубанцами таскал лавки из правления. Рыжий вызвался развешивать лампы. Казачки застелили столы чистыми скатертями, принесли пироги, орехи и сушеные ягоды.

Олимпиада Васильевна зашла проверить зал, когда помост еще укрепляли.

— Он выдержит? — спросила она.

— Меня и вон того бугая выдержал, значит, и вас выдержит, — ответил Рыжий, махнув рукой в сторону Моренченко.

Певица прошлась по горнице, попробовала голос. Стены вернули слабое эхо. Гитарист сел на край помоста, брынькнул пару раз по струнам, послушал и признал помещение годным.

К вечеру зал набился битком. Всех действительно вместить не удалось, но на следующий день обещали второй концерт.

Мы с Сашей устроились возле окна. Меренский сидел через проход рядом с Любашей. Нюрка оказалась между Рыжим и Моренченко, подтрунивая то над одним, то над другим. Крестный пришел с