Абиссинец 1889. Том 5 - Сергей Насоновский
Маленького Женю посадили возле печи. Он держал на коленях тетрадь и время от времени что-то в ней писал.
Гитарист вышел на помост, сел на стул и провел пальцами по струнам. Горница постепенно затихла.
Первой Олимпиада Васильевна спела дорожный романс. Голос у нее оказался глубоким, сильным и при этом каким-то домашним, обволакивающим. Песня легла на шум метели так точно, словно ее сочинили прямиком тут, в занесенной снегом станице.
Овсянников слушал, нахмурившись. Крестный смотрел в пол. Рыжий перестал вертеться и уставился на Олимпиаду Васильевну, даже рот приоткрыл от изумления.
Саша накрыла мою руку ладонью.
Некоторые казачки украдкой вытирали слезы платками.
После последнего аккорда романса про черные очи несколько мгновений стояла тишина. Затем из зала раздалось громкое:
— Любо!
И тут же со всех сторон подхватили:
— Любо! Любо!
Следующие песни были совсем другими. Гитарист ударил по струнам быстрым рваным перебором. Олимпиада Васильевна сбросила шаль и пошла по кругу.
Казаки ожили. Кто-то застучал каблуком в такт, кубанцы притопывали сапогами. Рыжий залихватски свистнул, тут же получил от Нюрки локтем в бок.
— Сашка! — крикнул кто-то. — Покажи, как на Кубани пляшут!
— Так сам покажи!
Однако долго Моренченко не выдержал. Поднялся, вышел в центр и рубанул сапогами по половицам.
Горница взорвалась криками. Саня развернулся, хлопнул себя по голенищу и пошел кругом так лихо, что певица рассмеялась прямо во время куплета. К концу пляски он раскраснелся и тяжело дышал.
— Все! — объявил он.
— Еще! — потребовал Рыжий.
— Тебе надо — сам выходи.
Рыжего вытолкнули в середину. Тут уже грянула «Цыганочка», началось такое, что маленький Женя сполз с лавки на пол от смеха. Наконец гитарист поднял обе руки. Музыка оборвалась. Плясуны вернулись на места, утирая лица.
Олимпиада Васильевна снова накинула шаль.
— А теперь последняя песня, — сказала она. — Ее пока никто не слышал, даже во Владивостоке.
Женя возле печи заулыбался.
— Написал ее мой сын, когда мы скучали по дому. Я немного помогла со словами и мелодией.
По горнице прокатился добродушный шепот. Все повернулись к мальчику, а тот покраснел и спрятал нос в тетрадь.
Гитарист положил пальцы на струны.
Прозвучали первые аккорды, и я замер.
Память Добрецова узнала мелодию сразу, еще до того, как певица открыла рот.
Я уже знал, какая сейчас прозвучит строка. Знал слова, которых еще не слышал никто в этой горнице. Знал, что этот романс будут петь через десятки лет, когда давно не станет ни этих самоваров, ни гостевого дома, ни, возможно, и самой станицы.
В лунном сиянии снег серебрится,
Вдоль по дороге троечка мчится...
Слова легли точно на знакомую мелодию. Ошибки не было. Именно этот романс слышал Добрецов в своей прошлой жизни. Сейчас же песня звучала впервые: без оркестра, без сцены, под гитару, в забытой метелью станице на самом краю империи.
Динь-динь-динь, динь-динь-динь — колокольчик звенит,
Этот звон, этот звон о любви говорит...
Олимпиада Васильевна закончила петь. Последний аккорд растворился в гуле метели.
Несколько мгновений никто не двигался. Потом крестный первым громко произнес:
— Любо!
— Любо! — поддержал Овсянников.
И уже следом дружно загудела вся горница:
— Любо! Любо!
Женя смущенно улыбнулся.
За окном лежала замёрзшая Уссури, разделявшая две империи. В нашей горнице горели лампы, сияли начищенные самовары, рядом сидели мои родные и друзья.
В этот раз недругам не удалось пролить большую кровь на нашей границе. А здесь, в занесенной метелью станице, только что родилась песня, которой предстояло пережить нас всех.
__________________
Конец книги
Продолжение Абиссинец 1890. Том 6 https://author.today/work/639775
