Миры Роберта Чамберса - Амброз Гвиннет Бирс
Он сидел на краю кровати, стиснув зубы и кулаки, и гадал: когда всё началось?
Эту историю можно начать с граффити на подъезде к Каркозе или десятком иных способов.
Например: Михаил Перелешин родился весной 1970 года, одновременно с актрисой Умой Турман и едва не умер в тот же день. Пуповина пережала горло, словно удавка и он стал багровым. Мать так часто пересказывала эту историю, что, кажется, он помнил, как всё было. Помнил рыжие усы акушера.
Вот другой вариант: Перелешину десять, он понурился в директорской приёмной. Щёки исцарапаны, колени сбиты; предвкушая порку, он жалеет, что не задохнулся в младенчестве и утешается тем, что Савельев выглядит не лучше. Уж разукрасил он его! Мама пререкается с родителями Савельева. Дома она всыплет сыну ремня, но в школе будет защищать непутёвое чадо до последнего.
«Ваш мальчик назвал Мишу словом на букву „ж“. Откуда он знает это слово?»
«Жопа?» — Отец Савельева притворяется, что не понимает. Но он понимает.
«Жид», — чеканит мама.
Вот музыкальный вариант: Перелешину двенадцать и он слушает пластинку "Deep Purple". На пластинке чудища Босха и грешники в аду. Или: шесть лет спустя, наглый и хмельной, врывается в гримёрку одной из самых популярных ленинградских групп и заявляет, что будет их бас-гитаристом. Следующий концерт они дают вместе. Перелешин играет в группе два года, успевает поучаствовать в записи культового альбома. В каждой уважающей себя энциклопедии русского рока есть его физиономия. На фотографиях он патлатый и ещё худой.
Начало эмиграционное: в пьяной драке пырнули ножом, неглубоко задето предплечье, но жена в больнице глядит на него, как на умирающего, сложила руки на животе, будто защищает ребёнка от такой жизни. Жена смотрит печально и говорит: «Либо разведёмся, либо уедем».
Историю можно начать со всех тех трудностей, которые ждали за рубежом завязавшего пьяницу, неудавшуюся рок-звезду или с Моисея, который вывел свой народ из Египта, или с буферной зоны в Южном Ливане, или с нападения на пограничный патруль, или так:
2006 год. Перелешин ведёт десятилетнюю Соню на премьеру мультика Мияздаки «Сказания Земноморья». На двадцатой минуте сеанс прерывают грубо. Вспыхивает свет. Кто-то из зрителей произносит ровным голосом: «Началась война».
Мобилка нагревается от непрерывной трели. Из Питера звонит мама, умоляет бросить всё и вернуться. По телевизору выступает министр обороны Перец. Вика курит в форточку и плачет. Соня, испугавшись, обнимает маму, они рыдают хором. Перелешин подходит и неловко обнимает обоих. Так они и стоят, оцепеневшие, простившие друг друга в первый день войны.
— Мне страшно. — Соня смотрит ему в глаза своими большими синими глазищами.
— Не бойся, маленькая. Мы с мамой рядом. И Каштанчик. — Он теребит за ухом плюшевого ослика. Каштанчик с год пылился на антресоли, но теперь снова в постели хозяйки.
— А если бомба упадёт?
— Не упадёт.
— Обещаешь?
— Клянусь. Как по-французски «мы в безопасности»?
Соня учит английский, французский, иврит. «У неё талант к языкам», — говорит репетитор.
— Я не знаю. — Соня топит губы в гриве Каштанчика.
— А как будет «я люблю тебя»?
— Je t’aime.
— Je t’aime…
В четверг он выбирается из дома. Нижний город вымер. Закрылись рестораны и магазины. Не хватает перекати — поля, кочующего улицами. Он сказал бы, что Хайфа похожа сейчас на Каркозу, но в 2006-м он не слышал ни о какой Каркозе.
Безразлично шумит море. Изредка по набережной пролетает полицейский автомобиль. Едет армейская колонна. Соне понравилась бы камуфляжная расцветка противоракетной установки «Патриот». Он решает, что самое время развязать и отыскивает работающий маркет. Покупатели, сбившиеся в кучу, и патрульные, покупающие сигареты, вызывают ассоциации с повестью Стивена Кинга «Мгла». Вот-вот по парковке поползёт туман, отрежет от мира; из тумана явятся монстры, босхианские чудовища, как на обложке "Deep Purple".
Звонит Вика, просит немедленно вернуться. Шесть ракет упали на город, есть жертвы. На Адаре, в районах Кармеля, Чек-Поста и Ахузы разрушены дома. «Хезболла» называет это «Иранским громом».
По дороге домой Перелешин выпивает треть бутылки рома, остатки прячет. Из парка «Эли Коэн» торопится в бомбоубежище кое-как одетая семьи. Надсадно воет сирена, раздаются далёкие хлопки.
— Сюда не достанет, — бормочет Перелешин. Громыхает так, что земля вибрирует под ногами. Он мчится сквозь сквер, прикрыв голову. Сигналят «амбулансы», пахнет дымом. Ракета угодила меж высоток по улице Дерех Царфат.
— Где Жабка?
— Жабка спит. Где ты шлялся?
— Дышал свежим воздухом.
— Она хотела, чтобы ты уложил её спать.
— Прости, я не посмотрел на часы.
— От тебя воняет.
Под презрительным взглядом он пьянеет сильнее.
— Вик, у меня тоже нервы на пределе. Неизвестно, что нас ждёт. Я могу выпить сто грамм. Война…
— Она тебя ждала. — В глазах жены слёзы — не текут по щекам, но стоят, как опрокинутые озёра. Увернувшись от протянутой руки, Вика уходит на кухню. В следующий раз он увидит её в морге, среди других трупов, извлечённых из-под руин.
Сирена то замолкает, то снова взвывает. Бомбы падают, как за бездушие свергнутые боги. Перелешин включает альбом, в записи которого участвовал и чувствует себя абсурдно счастливым, как святые перед смертью.
Глотая из горлышка ром, он думает: «Я могу развестись, но остаться хорошим отцом для Сони. Я буду свободен».
Что-то приближается сверху, с небес. Дом падает, музыка умолкает, вылезают кости, жена умирает в цементном крошеве.
Каркоза была мёртвым городом, несмотря на редких статистов и автомобили. Как декорации, которые возвели, но пока не использовали. Как разорившиеся парки развлечений, ветшающие под дождём. Петляя
