Я приручила безумного Генерала - Аматариэль Джулианна Кортес
* * *
Час спустя в служебном крыле поместья царил хаос.
Я сидела в своем кабинете, просматривая отчеты управляющего, но буквы плясали перед глазами. Снизу, со стороны купален, доносились крики, грохот падающих тазов и глухие удары.
В дверь постучали. Внутрь вбежала молодая служанка, вся мокрая, с растрепанными волосами и царапиной на щеке. Она упала на колени.
— Госпожа! Госпожа, умоляю! Мы не можем! — она рыдала. — Он… он демон! Он не дается! И даже сломал руку конюху! Он забился в угол и рычит! Мы пытались снять с него тряпки, но он чуть не перегрыз горло Сумину!
Я медленно отложила кисть, черная капля туши упала на бумагу, расплываясь уродливым пятном.
Конечно. Чего я ожидала? Что дикий зверь, которого всю жизнь пытали, с радостью позволит незнакомцам касаться себя? Для него любое прикосновение — это предвестник боли. Любая рука, протянутая к нему — это рука палача.
— Бесполезные, — тихо произнесла я.
Я встала, расправляя рукава своего домашнего халата из синего шелка.
— Где он?
— В малой мыльне, госпожа. Они забаррикадировали дверь снаружи, боятся войти…
Я быстрым шагом направилась к выходу, служанка едва поспевала за мной. Мой гнев был холодным. Не на Уджина, на себя. Я забыла главное правило дрессировщика: к опасному хищнику нельзя пускать дилетантов. Первый контакт должен быть только моим.
В коридоре перед мыльней толпились слуги. Увидев меня, они расступились, кланяясь и пряча глаза. Дверь действительно была подперта тяжелой лавкой. Из-за двери не доносилось ни звука, тишина пугала больше криков.
— Уберите, — приказала я, кивнув на лавку.
— Но, госпожа… — начал было Пак, держащийся за ушибленное плечо.
— Уберите!
Слуги поспешно оттащили баррикаду. Я толкнула дверь и вошла внутрь.
В лицо ударил влажный, горячий пар, смешанный с запахом крови. Помещение было разгромлено. Деревянные ушаты перевернуты, вода растекалась по каменному полу, мыльная пена смешалась с грязью.
Уджин был в дальнем углу, там, где тени были гуще всего.
Он сидел на корточках, прижавшись спиной к стене, словно загнанный волк. Его глаза сверкали во тьме диким, безумным блеском, а в руке он сжимал осколок разбитого глиняного кувшина. С острых краев черепка на пол капала кровь — он сжимал его так сильно, что порезал ладонь.
Увидев меня, он оскалился. Глухой, утробный звук вырвался из его груди. Предупреждение. «Не подходи».
Я остановилась посреди комнаты, не обращая внимания на воду, пропитавшую мои носки.
— Вон, — бросила я через плечо слугам, толпившимся в дверях.
— Госпожа, это опасно…
— Вон! — мой голос эхом отразился от каменных стен. — И закройте дверь. Никто не войдет, пока я не позову.
Дверь закрылась, щелкнул засов. Мы остались одни. Я и будущий убийца моей страны.
Я медленно выдохнула, успокаивая бешеное сердцебиение. Страх был, животный, липкий страх. Он мог убить меня одним прыжком. Даже в кандалах, даже истощенный, он был быстрее и сильнее любого человека. Но я знала: если я покажу страх сейчас, я потеряю его навсегда.
Я сделала шаг вперед. Уджин напрягся, подняв осколок выше, его мышцы вздулись под грязной кожей.
— Брось это, — спокойно сказала я.
Он не шелохнулся.
Я сделала еще шаг, теперь нас разделяло всего три метра. Я видела, как дрожат его руки. Это была не слабость, а перенапряжение. Он ждал атаки, в его мире, если кто-то подходил так близко, следовал удар.
— Я сказала, брось, — я протянула руку ладонью вверх. Жест мира, жест, которого он, вероятно, никогда не видел. — Я не причиню тебе вреда, Соль Уджин.
При звуке своего имени он моргнул, замешательство на долю секунды сменило ярость.
— Ты грязный, — продолжила я обыденным тоном, словно говорила с капризным ребенком, а не психопатом. — От тебя воняет, как от помойной ямы, в моем доме так не ходят.
Я подошла к перевернутому ушату, подняла его и поставила под струю горячей воды, бьющей из бамбуковой трубы, вода зашумела, наполняя емкость.
Уджин следил за каждым моим движением, не сводя глаз, но осколок чуть опустился. Он не понимал, что происходит. Где хлыст? Где раскаленное железо? Почему эта женщина в дорогих шелках возится с водой?
Я закатала рукава ханбока выше локтей, обнажая бледные предплечья. Взяла кусок грубого мыла и чистую тряпку.
— Подойди, — приказала я. Не просила, приказала.
Он не двигался.
— Хорошо, — вздохнула я. — Если раб не идет к хозяйке…
Я взяла ушат с водой и подошла к нему сама, вторглась в его личное пространство, нарушив границу, за которой обычно следовала смерть. Я опустилась перед ним на колени, прямо в грязь на полу.
Теперь наши лица были на одном уровне.
Он замер, его дыхание сбилось. Соль Уджин был в таком шоке от моего поступка, что забыл ударить. Благородная леди на коленях перед рабом? В этом мире это было немыслимо и ломало все его представления о мироздании.
— Дай руку, — я протянула свою ладонь к его сжатому кулаку с осколком.
Он зарычал, дернувшись назад, вжимаясь в стену так, словно хотел пройти сквозь нее.
— Нет… — прохрипел он. Это было первое слово, которое я от него услышала. — Больно…
Мое сердце пропустил удар. «Больно». Не «убью», не «уйди». Он ожидал боли.
— Не будет больно, — твердо сказала я. — Смотри.
Я медленно, очень медленно накрыла его кулак своей ладонью. Моя кожа была мягкой и теплой, его — грубой, холодной и липкой от крови. Он вздрогнул всем телом, как от удара током.
Я мягко разжала его пальцы, осколок звякнул, упав на пол.
— Вот так, — прошептала я. — Хороший мальчик.
Я окунула тряпку в теплую воду, намылила ее и коснулась его руки. Он зажмурился, стиснув зубы, ожидая, что вода окажется кипятком или кислотой, но это была просто теплая вода.
Я начала смывать запекшуюся кровь с его запястий, там, где кандалы стерли кожу. Слой за слоем, грязь стекала на пол черными ручьями, под коркой грязи открывались старые шрамы.
Господи, сколько же их было…
Вся его рука была покрыта белыми полосами от порезов, круглыми ожогами от сигарет или углей, странными руническими клеймами, которые, вероятно, блокировали его магию. Я читала его историю на его коже. Здесь его резали ради забавы, а здесь его прижигали, чтобы проверить регенерацию, а вот здесь его кусали звери на арене.
Я чувствовала тошноту, но продолжала тереть. Методично и аккуратно.
— Это шрам от виверны? — спросила я тихо, проводя тряпкой по рваной отметине на предплечье. — А это… след от плети с крючьями.
Он открыл глаза, в них больше не было безумия. Было безмерное, ошеломляющее удивление. Соль Уджин смотрел
