Яната Таян
Короткими шагами
1. Запрос
Полина
Сегодня мне восемнадцать.
В своих мечтах я тысячи раз представляла этот день: как эффектно швыряю на пол старое шерстяное одеяло, с грохотом пинаю тяжелую дверь детдома и ухожу — свободная, радостная и чертовски счастливая. На заднем плане в моих мечтах обязательно играет какая-то пафосная музыка, а ветер красиво развевает волосы.
Но в реальности нет ни радости, ни счастья. Скорее наоборот — невероятная тоска.
Однажды здешний психолог, унылая женщина в сером кардигане, нам объясняла значение слова «тоска». Там было что-то про гнетущее чувство скуки, печали, грусти, уныния и тревоги. Вот именно этот «эмоциональный салат» сегодня у меня в меню. А я его не заказывала. И детский дом не заказывала. И аварию, которая забрала дедушку и сделала меня сиротой и калекой, тоже не выбирала.
Да, я калека. Какое страшное, уродливое слово. Но здесь у нас сопли не подтирают и называют все своими именами.
После аварии левая нога короче правой почти на пять сантиметров. Врач тогда долго объяснял, тыкал ручкой в снимки, сыпал терминами. Я запомнила только цифру. Пять сантиметров — это на всю жизнь. Если ничего не делать.
Я заметно хромаю, тяжелая ортопедическая обувь не скрывает этот дефект. К косым взглядам я давно привыкла. Но к ломоте в суставах и пояснице, которая появляется при малейшей нагрузке, привыкнуть невозможно.
Врачи говорят, что все можно исправить одной операцией. Ее могли сделать еще в шестнадцать, когда скелет сформировался. Но руководство детдома побоялось. Сказали: «Риск». А на самом деле — просто не хотели возиться с бумагами.
Сегодня мне восемнадцать. Теперь я сама отвечаю за себя. И никакие осложнения меня не пугают. Меня пугает другое — провести остаток дней так, как сейчас. Я устала от этой боли, от своего кривого отражения в зеркале. Хочется стать обычным человеком. Всего лишь.
И вот я стою перед кабинетом директора. Назад пути нет. Впереди — иная реальность, и в ней я должна буду справляться сама. Только я не знаю, как жить за пределами этих стен. Нас учили выживать.
Больше всего я боюсь остаться одна. Здесь хотя бы контингент знакомый. Знаю, с кем лучше не разговаривать, от кого спрятаться. За стенами — никого.
Только Кира. Она единственный близкий человек, старшая сестра, которой у меня никогда не было. Сейчас она на лечении в другой стране. Без нее я бы не выжила здесь. В ту первую, дико холодную зиму, когда меня, одиннадцатилетнюю, привезли сюда после бесконечных операций, — я точно сдалась бы.
Но Кира есть. И это меня держит.
Скоро я окажусь на воле. Это и радует, и пугает одновременно. Как вырывать молочный зуб, который долго болит. Ждешь облегчения, а к хирургу заходить боишься.
Вот и я боюсь.
Я сжимаю ручку двери и смотрю вверх. В потолок. Или в небо. Не знаю.
— Можно мне еще раз исполниться семнадцать? — шепчу. — Вселенная, ты там как? Запросы принимаешь?
Дверь открывается. Директриса смотрит на меня поверх очков.
— Полина? Ты зайдешь или так и будешь стоять?
Я делаю шаг.
2. Нечаянная радость
Полина
Решительно вхожу в кабинет директрисы.
Дверь со знакомым протяжным скрипом впускает меня в маленький, но светлый кабинет Анны Ивановны.
Она садится за стол и начинает перебирать бумажки в старой, толстой папке.
— Садись поближе, — бросает взгляд в мою сторону. — Поздравляю с совершеннолетием, — произносит, не глядя на меня. Закрывает папку и отодвигает ее в сторону. Будто это просто очередная строчка в отчете.
— Спасибо, Анна Ивановна. Какие мои дальнейшие действия?
— Ой, милая моя… — наконец она смотрит мне в глаза и продолжает: — Как же ты теперь будешь? Столько всего впереди! Жалко мне тебя… — она тяжело вздыхает, отводит взгляд и смотрит в окно. — Там за стенами столько зла… А ты такая светлая, добрая девочка, да еще и инвалид. Ох, нелегко тебе придется!
— Анна Ивановна, не надо меня жалеть. У меня уже иммунитет к жалости. Вы же знаете, я давно все решила. Мне надо операцию делать, и так времени столько упущено.
— Полина, мы уже тысячу раз обсуждали эту операцию. Сейчас ты хоть ходишь, а если осложнения какие — вообще в коляску угодишь. Оно тебе надо? Живи как есть. Ты девка вон какая красивая, полюбят и хромую.
Из последних сил сдерживаюсь, чтобы не совершить древний ритуал отчаяния — накрыть лицо ладонью. Внутри все вскипает, но я лишь впиваюсь пальцами в край стула.
— Анна Ивановна, на самом деле, сколько уже можно говорить. Я сама со всем разберусь, — не скрывая раздражения, срываюсь.
Как только мне исполнилось шестнадцать, я при каждой возможности просила, умоляла отправить меня на лечение. Устраивала бунт, побег, голодовку и другие протесты, но со временем поняла, что все напрасно, и смирилась. Операция была моим шансом на нормальную жизнь и единственным топливом, на котором я вывозила все трудности. И обсуждать здесь больше нечего.
— Вот смотри, — вздыхает громко, почти назидательно, затем открывает ту огромную старую папку. — Твое личное дело.
Начинает перечислять и показывать документы.
Пугающе много документов.
Хорошо, что Кира мне уже все объяснила, поэтому я еще здесь, хотя хочется сорваться и убежать в спальню рыдать в подушку. Ну как убежать — уковылять. Я уже и не припомню, когда последний раз бегала.
Хватит. Никаких нюней. Я справлюсь!
Анна Ивановна перекладывает мои документы в новенькую папку и продолжает:
— Ну раз решила — дело твое. Но долго держать здесь не могу. Сама понимаешь, не гостиница.
— Я подготовлю все необходимое для операции, а после нее буду жить у Киры.
Демонстративно качает головой и тяжело вздыхает так, будто это ей предстоит сложнейшая операция, а не мне.
— Еще смотри, это тебе, — с серьезным видом поправляет очки и протягивает мне запечатанный конверт и холодную связку ключей. — Это письмо от нотариуса, которое тебе надо вручить в день твоего совершеннолетия. Будь осторожна. Если тебе понадобится помощь или совет, то я всегда рада помочь, — смотрит на меня поверх очков, как строгая училка.
Конверт стал для меня полной неожиданностью. К такому Кира меня не готовила. Все забираю, а мысли только о содержимом.
— Спасибо, — выдавливаю из себя, а взгляд приклеен к конверту.
— Полинушка, заходи, если будет непонятно, — неестественно любезно прощается Анна Ивановна.
Выхожу, а в ушах — гул.
Первое испытание
