Только с тобой. Антифанатка - Анна Джейн

было стыдно, но, если честно, на сердце стало светлее — и не из-за того, что страх остаться на улице пропал. А из-за того, что у меня все-таки оставались люди, которым я могла довериться. Они были далеко, но рядом. В моем сердце.

Я вдруг вспомнила Кезона. Его слова. Его взгляд. Он ни в чем не нуждался — жил так, как могут позволить себе жить лишь единицы. И он посмел указывать мне на то, что я неправильно поступаю. Посмел мне сказать, что я жалею себя. Уверена — у него никогда этого не было. Не было чувства безысходности, когда не знаешь, что делать и как выжить. Не было желания взять и исчезнуть.

Мне хотелось обвинять его во всех своих несчастиях. И ненависть, что теперь жила в моем сердце, была такой ярой, что лишь воспоминания об этом человеке заставляли меня скрипеть зубами.

Подруги помогли мне не только деньгами — у Иры из Владивостока в городе жила подруга, чья бабушка сдавала комнату. Она прислала мне контакты этой бабули, и вечером я поехала смотреть квартиру, надеясь, что все будет хорошо. Бабушку звали Глафира Фроловна, и мне представлялось, что это божий одуванчик в платочке и с палочкой. Как же я ошибалась — это была бодрая и довольно злобная старушенция, от которой прямо-таки исходила аура ненависти ко всему живому. Она была стопроцентной альфой и смогла бы подавить любого одним только взглядом.

Глафира Фроловна осмотрела меня с ног до головы, пробормотала, что на шалаву я не похожа, и пустила в квартиру. Командным тоном велела разуться, надеть тапочки, вымыть руки и только потом разрешила пройти мне в зал — чистый и заставленный добротной массивной мебелью из семидесятых. У окна, правда, высился огромный новенький телевизор с плоским экраном. Видать, телевидение бабуля уважала. Я так и представляла, как она вечерами смотрит «Кривое зеркало» или «Поле чудес». Еще я углядела кондиционер и современную хрустальную люстру с кучей режимов. Видать, Глафире Фроловне помогали родственники.

Пожилая женщина усадила меня в массивное кресло, застеленное цветастым покрывалом, пытливо уставилась мне в лицо, просканировала каждый квадратный миллиметр и спросила командным голосом:

— Зачем комнату снимаешь?

— Жить негде, — честно ответила я.

— А раньше где жила? Чай, не по помойкам шлялась, — сощурилась бабка. Я потупила взгляд — не рассказывать же ей обо всем, что со мной случилось! Мое молчание Глафира Фроловна расценила по-своему.

— Бил, что ли? — прямо спросила она.

— А? — не поняла я, кто там может меня бить. Судьба, что ли?

— Хахаль твой, — заявила старушка. — Вон синячище какой на руке.

Я скосила глаза на собственную руку — на предплечье цвел свежий синяк. Вот блин. Я хотела было возразить, что никто меня не бьет, но мне не позволили этого сделать.

— Енто ж какая ты дура! — громогласно сказала Глафира Фроловна, сделав свои, одной ей известные выводы. — Ей-богу, ума нет, раз такого хахаля выбрала. Правильно, что уходишь. Ты ж вон какая худющая — тебе твой хахаль в следующий раз хребет переломит.

— Но я…

— У меня тоже такой по молодости был, — не слушая меня, продолжала бабка. — Красивый, статный, частушки пел — аж сердечко замирало. Партийный был. А как жить стали вместе, так руку поднимать начал.

— Он что, вас бил? — спросила я с удивлением.

— Попытался. Я ему по хозяйству мужскому мешком картошки дала, перестал, — пояснила Глафира Фроловна. — Он к бабам-то потом еще долго не подходил, черт окаянный. — Тут она почему-то захихикала. Наверное, вспомнила, как била по причинному месту своего возлюбленного картошкой. И добавила:

— Мне его потом и к врачу тащить на себе пришлось.

— Что, так сильно его приложили? — изумилась я, едва сдержав смех. Бабка была не промах.

— Голову рассекла, — невозмутимо ответила она.

— И вы расстались, да?

— Убег он, — нехотя отозвалась Глафира Фроловна. — Обходил меня тремя дорогами. Что, комнату-то смотреть будешь али лясы-балясы точить пришла? — неожиданно поменяла она тему для разговора. И я кивнула.

Комнату она сдавала небольшую, с окнами во двор, но уютную, несмотря на советскую мебель и ковер — слава богу, не на стене, а на полу. В ней было все необходимое: кровать, письменный стол, стул, платяной шкаф, комод. И я решила, что первое время перекантуюсь здесь — искать комнату или квартиру дело небыстрое, и что-то лучшее, да еще и по такой невысокой цене, я вряд ли найду.

— Нравится? — спросила меня пожилая хозяйка квартиры.

— Нравится, — кивнула я. — Согласна снимать комнату у вас.

— Тогда паспорт дай, — потребовала она. Пришлось подчиниться. Глафира Фроловна долго изучала его и даже сфотографировала на телефон-раскладушку, которых я ни у кого давным-давно не видела. После чего заявила:

— Значит, так, беру тебя только потому, что внучка за тебя поручилась. Посторонних в жилище свое не пускаю. Мужиков никаких не води — иначе выкину ко всем чертям сразу. Позднее одиннадцати домой не возвращайся. Где гуляла, там и спи — я ложусь рано. Кухней пользоваться можешь, но не дай бог попортишь мне что, я из тебя душу вытрясу.

Сказано это было так, что я поверила — вытрясет.

Мы обговорили детали, дату, когда я смогу заехать с вещами, сумму коммуналки, и я, наконец, пошла в прихожую, чувствуя, что жить с этой бабкой под одной крышей — настоящее безумие. С другой стороны, условия не самые плохие, а сумма за комнату небольшая.

— Глафира Фроловна, а почему вы берете так мало? — не удержавшись, спросила я, уже стоя на пороге.

— Больше бы брала, да соседи у нас сатанисты, — поморщилась та.

— Как? — округлились мои глаза.

— А вот так, чтобы их перекочевряжило, — ответила Глафира Фроловна и сплюнула. — Позорят наш дом, окаянные. И всяких к себе таскают в притон свой.

Отлично, где-то в этом подъезде есть притон сатанистов, которые наверняка еще и наркоманы. Но ничего, я как-нибудь это переживу. Я все переживу. Я сильная!

Квартиру Глафиры Фроловны я покинула в несколько приподнятом настроении — самая главная проблема решилась, и я нашла крышу над головой. Завтра утром уеду из старой квартиры, раз Марина так сильно этого хочет.

Все по чуть-чуть наладится.

Я вышла из подъезда с боевым настроем, готовая биться за свое счастье.