Без твоей любви этот мир не для меня - Мара Евгеника
Смотрю на Ваню и вижу Савву. Того самого, которого полюбила ещё ребёнком. И сердце моё наполняется чем-то огромным, теплым, что не умещается в груди.
И тут…
Из другой комнаты выходит Машка. Сонная, взлохмаченная, в пижаме с единорогами.
Моя малыха трет глаза кулачками — смешно, неуклюже, по-детски. Щурится — то ли не узнаёт меня, то ли не верит себе.
— Ма–а–ма? — лепечет она, столовой носик. — Ма–а–а–ма…
— Машенька, — шепчу я, протягивая к ней руки.
Машка смотрит на меня сонными глазами, потом переводит взгляд на Ваню. На его лицо, мокрое от слёз, на его нос, который он вытирает рукавом.
И вдруг её взгляд падает на то, что строил Ваня на террасе до моего прихода — аккуратный замок из песка, ракушек и камешков.
Машка, обойдётся нас, подходит медленно, спокойно. Смотрит на замок. А потом её ножка заносится над Ваниной постройкой.
— Маша, нет, — говорю мягко, но твердо. — Не надо. Это Ваня строил. Ему будет обидно.
Машка замирает. Поднимает на меня глаза. Она ещё маленькая, она не понимает, что такое «обидно». Она просто видит красивые камешки и хочет их потрогать. Или разбросать. Но она смотрит на меня и видит — я не шучу.
— Пакаль? — мычит она, корча удивленную мордашку.
— Да, Машуль, так плохо
Киваю, показывая на малыша.
— Ване будет грустно. А Ванечка — твой брат.
— Ба-ат? — она хмурится, пытаясь повторить. «Брат» — не выговаривает. Но суть понимает.
— Брат, — киваю я. — Твой брат. Его надо любить и жалеть. Не обижать.
Машка опускает ножку. Стоит, смотрит на замок из ракушек. Потом на Ваню.
Ванечка стоит молча, закусил губу, и смотрит на Машку печальными, влажными глазами. Такими большими, такими взрослыми не по возрасту. Как будто он уже привык, что кто-то разрушает его мир. И покорно ждёт, когда это случится снова.
У меня снова сердце разрывается.
— Машуля, иди мама обнимет и поцелует тебя, — говорю дочери, которая все равно ковыряет ступней песочную стену замка.
— Неть... неть.., — отвечает капризно Машка.
Я не тороплю дочь, знаю, что лучше подождать, когда сама подойдет.
Машка — засерашка все же демонстративно пинает замок и смотрит на меня.
— Ваня, ты как? Не обиделся?
Он качает головой. Молчит секунду. Потом говорит тихо, очень серьёзно:
— Нет. Я любвю Машу. Она мавенькая.
Смотрю на него. На этого трёхлетнего мальчика, который только что плакал у меня на плече.
Он говорит «я люблю Машу». Просто. Без условий. Без обид.
Он так похож на Савву. Того самого Савву, который кинулся за альпинистом, рискуя жизнью. Который сказал: «Ваня будет жить с нами, я так решил». Который не умеет бросать. Который умеет прощать. Который умеет любить — просто, по-настоящему, безоговорочно.
Я обнимаю их обоих. Прижимаю к себе.
Машку — тёплую, пахнущую молоком и солнцем. И Ваню — худенького, но такого сильного.
— Вы мои, — шепчу я. — Оба мои. И я вас никогда не отдам. Никому.
Мы сидим втроем. На полу. В уже родном доя меня доме.
Потому что дом — это не стены. Это люди. Те, кого ты любишь.
А я люблю их. Всех. Даже того, кто еще не знает, что я здесь…
Глава 35Взлетая над суетой
Марина
Всё ещё стою на коленях посреди комнаты, обнимаю Ваню и Машулю.
Глажу малышне спинки, целую макушки, но никак не могу успокоиться.
Слёзы текут сами, я даже не вытираю их.
Ванечка прижимается ко мне, его маленькие пальцы вцепились в мою футболку и не отпускают. Он шепчет мне на ухо: «Мама, я так ждал... так ждал...» — и эти слова разрывают моё сердце на куски.
Машуня тоже гладит меня и бубнит: «Не пачь! Не пачь!»
На шум выходит няня. Женщина с тёмной кожей, тёплой улыбкой и встревоженными глазами. Филиппинка. Она что-то быстро говорит на своём языке, потом переходит на английский:
— Madam, why are you crying? What happened? Who are you? («Мадам, почему вы плачете? Что случилось? Кто вы?»)
Вытираю слёзы, встаю с колен. Беру себя в руки. Объясняю на неплохом английском — спасибо Савве, который когда-то убедил меня учить язык вместе с детьми.
Мамонтов тогда сказал твердо: «Мариша, ты будешь путешествовать со мной, с детьми, тебе это надо».
Я долго сопротивлялась, упиралась, говорила, что мне и так хорошо. Но..
Савка настоял на своем.
И теперь я благодарна ему за это. За каждое выученное слово. За каждую фразу, которую я могу произнести без страха.
— I am the mother of these children, — говорю я твёрдо. — Their father's wife. I came to be with them. («Я мать этих детей, — говорю я твёрдо. — Жена их отца. Я пришла, чтобы быть с ними».)
Няня смотрит на меня, на Ваню, который кивает, подтверждая мои слова, на Машку, которая уже успела вернуться к крепости Вани и теперь сидит на полу и тычет пальцем в стены. Потом улыбается, расслабляется.
— Прошу прощения, мэм. Дети не одни, я была на кухне, — тараторит няня. — Мистер не говорил, что вы можете прийти. Сказал, что вы далеко…
— Всё в порядке, — отвечаю спокойно. — Я просто... я очень соскучилась по детям и приехала.
Няня кивает, забирает Машку — та не сопротивляется, только болтает ногами и мычит что-то про «папу» и «мо-море».
Я беру Ваню за руку. Он сжимает мои пальцы, крепко-крепко, будто боится, что я исчезну.
— Пойдём, Ванечка, — говорю тихо. — Расскажешь мне всё. Покажешь, где как ты живешь, где твоя комната.
Мальчишка кивает и ведёт меня по коридору. Рассказывает. Про пальмы, про песок, про то, что видел рыбок — «прямо в воде, мама, они разноцветные!».
Про то, как папа учил его стоять на доске — «но я ещё маленький, у меня не получилось, я упал, а папа смеялся, но не ругался».
Про то, что у него есть своя комната — «маленькая, но там много игрушек, папа купил». Про то, что он спать один боится, а Машка иногда приходит к нему под одеяло — «она маленькая, она не знает, что это моя комната».
Про то, что он ждал меня. «Каждый вечер выходил на веранду и смотрел на ворота. Вдруг ты придёшь».
Моё горло снова перехватывает невидимая петля материнской боли.
Я мягко сжимаю его руку, делаю глубокий вдох.
— Я здесь, маленький. Я здесь.
Няня предлагает пойти на пляж: «Мистер и старшие дети там, катаются на серфинге».
Я соглашаюсь. Мы идём вместе — няня с Машкой на руках, я с Ваней за руку. Он всё время поглядывает на меня, проверяет, не
