Жвачка 2 - Э. Мадес
— Ненавижу тебя.
— Сильно?
Походу, да.
Всхлипнув, она срывается в настоящую истерику, которая махом смывает с меня всю спесь и желание веселиться. Весь этот цирк с напускным безразличием закончен. Меня тупо кроет. Хочется забить на всё, закинуть её на плечо и утащить в пещеру. Спрятать свое, чтобы ни одна тварь больше не видела её слабости и не смогла на них сыграть.
Потянувшись, сгребаю её в охапку и прижимаю к груди. Хрустит, как лопнувший в руках фарфор, — одни кости, удерживаемые истонченной кожей.
Когда это произошло? Когда она «сама упала»? Поэтому пряталась в комнате?
Не оказывая сопротивления, Мира утыкается носом мне в шею. Что-то невразумительное, сбивчиво тараторит, то и дело переключаясь на рыдания.
Блядь!
Глажу её по волосам. Жалею как умею, на манер пещерного человека, который только и годен, что мамонтов валить. Совершенно ведь не предназначен для ласки.
— Тише, Бу... Ну ладно, если всё так серьезно — снимай трусы! Они под этим платьем вообще есть? — шепчу с улыбкой, пока изнутри всего корежит. Вот ведь прилипла к сердцу намертво. — Серьезно, завязывай, а то утонем. Поехали куда-нибудь поедим, что ли? Только в нормальное место, без накрахмаленных скатертей и столового серебра. Хочешь стейк?
Пока мы были вместе, я ревновал её к каждому столбу, у самого при этом и в мыслях не было изменить. Миллер — еблан редкостный.
Вдыхаю любимый запах вечного лета, который въелся в меня так глубоко, что ни смена жилплощади, ни течение времени не помощники.
Дурею от этого запаха.
Можно скупить её любимый гель во всех супермаркетах планеты, но какой в этом толк, если только на её коже он пахнет как надо?
Мира шмыгает носом, отстраняется — ни разу не как леди — смотрит на меня с детской надеждой.
— Я хочу картошку фри. И самый большой бургер, какой только можно найти в этом городе. И сочный-сочный, чтоб аж по подбородку стекал сок.
Улыбается.
Слава богу, она улыбается.
С души со звенящим грохотом падает многотонный камень.
Я опускаю взгляд на её губы, потом ниже — на платье за несколько тысяч долларов и жемчуг в ушах. Весь этот приторный образ «жены миллионера» трещит по швам, пока она сидит на моих коленях, а в моей голове её слова про стекающий сок обретают совсем другой, темный и пошлый подтекст.
Внутри врубается такой голод, что сводит пах. Смотрю на её тонкую шею, на белую кожу, оттеняющую жемчуг, — и судорожно сглатываю.
Малышка хочет хэппи-мил, а я хочу слизывать бегущий по её подбородку сок.
Сжимаю руки на её талии чуть крепче и, непроизвольно подаваясь бедрами вперед, втираюсь в её мягкую задницу, давая почувствовать: я хочу её. Прямо сейчас. Мать моей дочери, мою первую, единственную и до безумия желанную девушку.
— Не шутишь? В этом прикиде — и за жирным бургером в забегаловку?
Передергиваю бровями, едва замечая, как трескается затянувшаяся корка над левым глазом. Боли не чувствую. Только легкое потягивание кожи и влагу. Кровь пошла.
— Вполне, — слабо, но искренне смеется она в ответ.
Я чувствую её мимолетное ответное движение бедер и невесомый поцелуй в рассеченную бровь.
— Это именно то, что мне сейчас нужно.
44
Мира
Даже не верится, что мы вот так запросто вплетаемся в вечерний Бруклин, бродим, перемалывая в разговорах всё на свете. В основном, конечно, все темы сводятся к нашей мармеладке.
Пожалуй, только сейчас до меня доходит в полной мере: идущий в полуметре от меня Матвей — не просто друг моего старшего брата, воспитанник деда, любимчик матери и моя первая (и, как бы я ни отрицала, единственная по сей день) любовь.
В первую очередь Аристов — отец моей дочери.
Ух.
Внутри меня полнейшая неразбериха. Путаница. Душа — как та самая атласная лента, конец которой забыли обжечь и с силой дёрнули. Лента разлезлась, поползла бахромой, и обратно её уже не собрать.
Перевожу взгляд на замолчавшего Мо. Любуюсь его красивым профилем и хорошо сидящим костюмом. На мне высоченные шпильки, но даже на них я едва достаю до уровня его подбородка.
Я люблю Матвея. Люблю так сильно, что аж дышать больно. Но если раньше импульсивная, смелая балерина крутила батманы через всю жизнь без груза ответственности и переживаний о последствиях, то сейчас такую роскошь я себе позволить не могу.
Любить — люблю, а довериться не получается.
Аристов ведь не изменился ничуть. Нет, я, безусловно, польщена, что выбор в итоге пал в мою пользу. Но факт остаётся фактом: Матвей оставил свою девушку и уехал со мной ещё до того, как я вскрыла перед ним факт измены.
Тему интрижки Шона и Ингрид мы, к слову, больше не трогали. Она так и встала между нами невидимой ширмой, прожигая изнутри.
Матвей молчит, я тоже.
Может, в чём-то я и заблуждаюсь, и какие-то изменения в нём всё же есть? Во всяком случае, удивляет реакция Аристова на поступок Нельсон. Точнее — полное её отсутствие.
Его поведение царапает своей неуместной лёгкостью. Подмывает наброситься на него с вопросами. И я бы непременно так и поступила, не будь во всём этом замешан Миллер. Не помни я так отчётливо ситуацию с Савелием.
Шон не станет опускаться до дешёвых манипуляций и угроз. Он пойдёт законным маршрутом.
А я больше не та импульсивная дура с идеальным медиальным шпагатом в прыжке. Отца-зэка своему ребёнку я не желаю.
О последствиях теперь думаю в первую очередь.
— Всё в порядке? — он почёсывает левую щёку, на которую я слишком долго и пристально смотрю, витая в размышлениях.
— Тебе очень идёт классика, — говорю первое, что приходит в голову, смущаясь. — Всегда было жалко, что ты её не любишь.
Это чистая правда: бабочки и галстуки, по мнению Матвея, — удавки. А костюмы слишком тесные.
Матвей хмыкает и, достав из кармана брюк телефон, что-то в нём быстро вбивает, даже не глядя на меня.
— Ради такого повода можно и потерпеть, Бу, — лениво тянет он, пряча мобильник обратно в карман. На губах играет флегматичная, сытая ухмылка. — Вы, женщины, — существа манкие, до одури падкие на красивую обёртку. Стоит запечататься в дорогой смокинг, подкатить на крутой тачке и звякнуть правильными цацками, как вы уже готовы вешаться на шею. А внутрянка... Внутрянка никому нахер не нужна. Главное, чтобы картинка была глянцевой.
Матвей никогда не был мягким.
