Мадам Даника - М Кей Нуар

хорошо... — Я не могу дать ей более длинное предложение, потому что мой разум больше на это не способен.

Ощущение того, что я снова внутри нее, подавляет все.

Это кажется таким знакомым, но также немного другим — пирсинг добавляет еще один уровень контакта.

Я знаю, что большая часть удовольствия предназначена для меня, но надеюсь, что она чувствует хотя бы что-то.

— Мы отлично повеселимся с этой штукой. — Даника страстно целует меня, ускоряя ритм бедер, оседлав мой член, будто это неодушевленный дилдо, приклеенный к стене, а не прикрепленный к живому человеку.

Это позиция, которую я с честью принимаю, потому что я готов.

Готов ко всему, что придумает моя извращенная и безумная Королева.

Мое тело принадлежит ей.

И только ей.

Громкий стон вырывается из моей груди, когда я крепко обвиваю руками тело Даники, прижимая ее близко, чтобы мое сбивчивое дыхание смешивалось с ее, дыша одним воздухом, пытаясь держаться как можно дольше.

О, Dio mio.

Если именно так выглядит пенсия, мое единственное сожаление — что я не сделал этого раньше.

Когда я спотыкаюсь к краю обрыва, в нескольких мгновениях от падения, разрядка неизбежна, я знаю, без сомнения, — я был рожден служить, а не руководить.

Глава сорок четвертая

Конфронтация

(Даника)

Вид из моего кабинета никогда не надоедает. Восемь этажей вниз, вся гавань простирается передо мной — игровая площадка кораблей и контейнеров, которые теперь танцуют под мою мелодию. Я откидываюсь на спинку своего кожаного кресла, не из дешевых, а из тех основательных, что стоят больше моей первой машины, и позволяю себе момент удовлетворения.

Даника Фера, Управляющий директор.

Золотая табличка на моем столе ловит послеполуденный свет, подмигивая мне, будто мы разделяем секрет. В некотором смысле так и есть. Никто из этих портовых руководителей, городских чиновников или семейных Донов, которые парадом проходят через мой кабинет, понятия не имеют, что женщина, которую они неохотно уважают, — та же самая, что связывает их грозного Дона, когда он умоляет об этом.

Дома я совсем другой директор. Не управляющий, а генеральный распорядитель моих личных покоев — Мадам Даника.

Мой телефон жужжит, звук вырывает меня из момента самодовольства.

— Да, Моника? — отвечаю я, ожидая очередного обновления о немецком судоходном контракте, который всю неделю доставлял головную боль нашей логистической команде.

— Миссис Фера, у меня... посетители для вас. — Что-то в голосе моей помощницы заставляет мою кожу сжаться. — Некий мистер и миссис Мэттьюз. Они говорят, что они ваши родители.

Моя кровь застывает в жилах. На мгновение я задаюсь вопросом, не ослышалась ли я.

— Они настаивают на встрече с вами, — продолжает Моника, понижая голос. — Я сказала им, что у вас встречи на весь день, но они не уходят. Женщина становится довольно... громкой.

Конечно, становится. Это специализация моей матери.

— Пригласите их. — Мой голос звучит спокойнее, чем я чувствую.

— Вы уверены? Я могу вызвать охрану...

— Пригласите их. — Я встаю, поправляя темно-синюю юбку-карандаш и шелковую блузку. Внешность — это все в этом новом мире, который я построила. — Спасибо, Моника.

Тридцать секунд между тем, как я кладу трубку, и тем, как открывается дверь, растягиваются, как ириска. Мое сердце колотится о ребра, но я заставляю лицо оставаться нейтральным, осанку — идеальной. Это не их дом с его приглушенными оскорблениями и заглушенными криками. Это моя территория.

Дверь распахивается, и внезапно они здесь — призраки из жизни, которую я так старалась похоронить.

Моя мать входит первой, вся в поддельных жемчугах и негодовании. Она постарела за несколько месяцев с тех пор, как я видела ее в последний раз, больше морщин вокруг рта, который уже искажен в неодобрении. За ней отец следует, как тень, — тихий, неприметный, невидимый, пока он не нужен, чтобы поддержать ее особый бренд жестокости.

— Даника! — Голос моей матери пронзает воздух, как бормашина. — Что ты наделала?

Я не двигаюсь из-за стола. Не бросаюсь обнимать их. Не предлагаю кофе, как послушная дочь, которой они пытались меня слепить. Я просто смотрю на них, позволяя тишине неловко затянуться.

— Здравствуй, мама. Папа. — Слова звучат чуждо на моем языке.

— Не надо мне тут «здравствуй»! — Она уже в полном разгаре, ее поддельная дизайнерская сумочка зажата, как оружие. — Что ты сделала со своими братьями? Это твоя идея мести?

Мой отец молча стоит рядом с ней, его глаза блуждают по кабинету, рассматривая дорогую мебель, вид на гавань, атрибуты власти. Что-то мелькает на его лице — удивление, возможно. Как будто он никогда не ожидал, что его разочаровывающая дочь сможет стать чем-то большим, чем просто позором.

— Я не знаю, о чем вы говорите. — Я сажусь обратно, указывая на стулья напротив моего стола. — Пожалуйста, садитесь.

— Мы не сядем! Марко потерял все — свою фирму, своих клиентов! Его расследуют за... — Она останавливается, видимо, осознавая, что говорит слишком много. — И Филип! Его компания внезапно расторгла контракт. Они говорят, что он подделывал подписи, нарушал стандарты безопасности!

Интересно. Так вот что нашел Данте. Должна признать, я впечатлена. У моего мужа всегда был талант находить самые темные секреты людей. Я знаю, что должна злиться, что я сказала ему оставить их в покое, но на самом деле я просто люблю его ещё больше. К черту их. К черту их всех.

— И вы думаете, я имею к этому отношение? — Я сохраняю голос ровным, профессиональным. Голосом, который командует залами заседаний.

— Мы знаем, что это так! Тот... тот преступник, за которого ты вышла замуж...

— Его зовут Данте Фера, — поправляю я, наслаждаясь тем, как ее лицо бледнеет при его имени. — Мой муж.

— Филипа проверяет налоговая, — продолжает моя мать, лицо краснеет. — Жена Марко ушла от него! Забрала детей! Сказала, что не может быть замужем за человеком, который находится под следствием за хищения и должностные махинации!

Я складываю пальцы домиком, наблюдая, как она разваливается. — Похоже, они наконец сталкиваются с последствиями своих действий.

— Это твоих рук дело! Твоя месть!

— Месть? — Я поднимаю бровь, наклоняясь вперед. — Это ты называешь правосудием?

Мой отец наконец говорит, его голос такой же пресный, как недосоленная еда. — Даника, какая бы обида у тебя ни была...

— Думаешь, у меня есть обида? — Слова вырываются, как пар из скороварки. — Ты только что сказал «думаешь», папа?

Он моргает, пораженный моим тоном. В их мире я никогда не перечила. Никогда не повышала голос. Никогда не существовала, кроме как неудобство.

— Вы стояли и смотрели, как ваши сыновья мучают вашу собственную плоть и кровь. — Мой голос теперь