Роден - Дэвид Вейс

А вот лицо избороздили преждевременные морщины. Голос был густым, трубным, когда Папа был в хорошем настроении, и хриплым — когда сердился.

Мама была блондинка с серыми глазами, с простым, невыразительным лицом. Глубоко религиозная, она и на лице хранила печать вечной скорби, словно раз и навсегда решила, что в этой грешной жизни одни заботы и тяготы. Огюст заметил, что платье на ней все то же, что и до его отъезда в Бовэ, от бесконечных перекрасок материя просвечивала чуть не насквозь.

Мари что-то слишком уж тоненькая, слабая, подумал Огюст: светло-рыжие волосы, бледность — совсем как средневековая статуэтка, и на милом лице ее какая-то отрешенность, как у матери. Но стоило ей развеселиться, как бывало в обществе Огюста, она становилась хорошенькой. Тогда ее небольшое продолговатое лицо и синие глаза так и сияли и вся она словно светилась, несмотря на ее всегда строгий наряд. Он обратил внимание на простое черное платье с высоким скромным белым воротником — совсем как у монашенки.

Вот кто красавица, так это Клотильда. Дочь Папы от первой жены, она резко выделялась из всей семьи. Веселая, яркая, смуглокожая, с зелеными глазами и черными волосами.

Все уселись за стол, Мама и Мари подали суп.

Папа снова стал ворчать по случаю отсутствия Клотильды, как вдруг заметил, что Огюст сидит неподвижно, словно окаменевший, не ест, не говорит ни слова.

— И не стыдно тебе, что ты такой неуч?

— Я не хочу работать в полиции.

— Идиот, в префектуре нужны мозги!

— Я знаю, что мог бы стать художником.

— Ты что, думаешь, деньги с неба сыплются? Поработай-ка — узнаешь что почем. За эту вот клеенку я заплатил пять луидоров. — Клеенка была старой, засаленной, но ее постилали только к воскресному обеду.

— Я должен поступить в художественную школу. — Огюст сказал это почти про себя.

Папа принялся издеваться:

— Вам, конечно, подай Большую школу изящных искусств[3], мосье Роден?

— Нет, Папа, туда мне рано. Надо подготовиться.

— Как же, как же. Ты далеко пойдешь.

— В Большую школу я поступлю, если хорошо подготовлюсь.

— Один-единственный сын, — причитал Папа, — и тот идиот.

Мари рассматривала своего серьезного брата: безбородое, совсем еще детское лицо, высокий лоб, квадратные скулы, длинный тонкий нос, решительный рот. «Он считает, что выглядит слабым из-за своего тихого голоса, невысокого роста, но наружность обманчива, — думала она, — и ведь воля, упорство у него просто на диво». Она заговорила впервые за весь день:

— Папа, может, ему и верно пойти в художественную школу?

— Нет, — сказал Папа. — Парень, конечно, с норовом — вон какой нос, да и ручищи сильные, но, того и гляди, вообразит себя важным господином, и подавай ему фрак и цилиндр.

— А вдруг он поступит в Школу изящных искусств…

Папа с презрением выдохнул воздух, его красное лицо стало злым и насмешливым:

— Ну а если, мосье, вы вдруг не поступите в Большую школу?

— Поступлю, — сказал Огюст с уверенностью четырнадцатилетнего юнца, готового бросить вызов всей вселенной.

— Да ты и писать-то не умеешь толком, — продолжал неграмотный Папа. — Александр говорит, что ты словечка не напишешь правильно.

Огюст ответил:

— Ошибки в словах — это все равно что ошибки в рисовании. А я, Папа, не придираюсь к тому, как ты рисуешь.

— Идиот! — Папа занес руку, но тут Мама поставила перед ним тарелку с мясом, что было непривычной роскошью, и устоять перед заманчивым запахом было свыше его сил. Набив рот телятиной, он объявил: — Только в одном Париже полным-полно художников, да разве они едят вот так досыта?

— Париж — это город художников, — ответил Огюст. — Поэтому они и живут здесь. А Школа изящных искусств совсем рядом с нами.

— Я сказал: забудь о Школе!

— Да я все равно в нее не поступлю.

— Это почему еще? — Папа вдруг почувствовал себя задетым.

— Я еще не подготовился. Пока нет. — Он опустил руки в холодную воду, осторожно вымыл. Руки теперь надо беречь.

И тут вошла Клотильда.

— Да нет, я не обедать, — сказала она. — Меня пригласили на обед.

— И это в воскресенье? — Папа разъярился вконец. — Тебе еще всего девятнадцать! Куда ты направляешься? С кем? — Его гордость была оскорблена.

«Как она хороша сегодня, — подумал Огюст. — Высокая, гибкая, округлые формы, теплые тона кожи, приятная осанка».

На ней была шляпа со страусовыми перьями.

— У тебя все по моде, — усмехнулся Папа. А Клотильда упрекнула его, что он скряга. Папа взорвался:

— Слишком уж ты разряжена для честной девушки! И что это за роскошный экипаж, на котором ты подкатила? Он все еще поджидает тебя на углу Сен-Жермен?

Клотильда превратилась в прелестную молодую женщину, слишком хорошенькую, чтобы быть его дочерью. Папа чувствовал себя с ней неловко. Она не хотела стать швеей или хотя бы модисткой. Она перестала носить простые скромные платья. А теперь еще дерзит, отказывается отвечать, где была. Он веско сказал:

— Если так пойдет дальше, ты мне больше не дочь. — Он надел свой грубый темно-коричневый сюртук. — А теперь садись обедай, не заставляй Маму ждать.

— Мама, я же тебе сказала, что меня пригласили на обед.

— Да ты с ума сошла!

— Экипаж ждет.

— А ты что за Жозефина[4]?

— Папа, я заехала за накидкой.

— Кто же у тебя за Наполеона?

— Бедный папочка, все ему нужно знать.

— Твои родители обвенчаны в церкви. Ты достаточно красива, ты можешь выйти замуж и без приданого.

Клотильда насмехалась:

— Это что, семейная исповедальня?

— Да ты совсем обнаглела! — Папа свирепо уставился на нее, ожидая, что она попросит прощения и займет наконец свое место за воскресным столом.

Клотильде не хотелось ссоры, но она не могла заставить себя просить прощения. Она понимала, что зашла слишком далеко, но, если сейчас отступить, ей никогда не видать свободы. А Гастон ждет. Им не стоит бросаться: он достаточно богат и без ума от нее. Всего несколько минут назад он уверял, что лишь ангелы могут сравниться с ее красотой, которой приличествует соответствующая оправа. И все же хотя она и не хотела уступать, не стоило слишком сердить Папу. Мало ли что еще ей обещали, а что толку? Она заколебалась, не зная, как поступить.

Папа тоже не хотел сцен, но боялся, что, прояви он слабость, остальные воспользуются этим, Огюст в первую очередь. Клотильда еще пойдет на понятный, уверял он себя, это не впервые. Папа сказал:

— Садитесь все, потом решим, как ее наказать.

— А как быть с моим другом? — спросила Клотильда.

— А ты пригласи его к нам, — сказал Папа. — Лишний человек не объест,