Роден - Дэвид Вейс
Барнувен был высоким худым семнадцатилетним юношей; розовощекий, горячий, самоуверенный, он был рад показать этому мальчишке, с кем тот имеет дело. Себя он считал выдающимся талантом, законным преемником Делакруа, в Малой школе он учился второй год и рассматривал ее лишь как ступень к Большой школе изящных искусств.
Огюст завидовал чуть заметному пушку, покрывавшему подбородок Барнувена, этой будущей бородке Ван-Дейка, завидовал его очаровательным глазам, тонким чертам, завидовал, что у Барнувена такой выразительный, насмешливый рот. Барнувен мог говорить на любые темы, а ему приходилось подыскивать слова. Барнувен уже одевался по последней моде — фрак, брюки со штрипками, мягкая шляпа — и курил трубку; длинные вьющиеся волосы падали на отложной, по моде Латинского квартала, ворот рубашки.
Школа находилась на улице Эколь Медисен, в районе, центром которого были Высшая школа медицины, Сорбонна, Высшая школа права, Школа изящных искусств и Обсерватория.
— Вот они, столпы французской науки, — указывая, гордо объявил Барнувен, когда они быстро шли по широкому людному бульвару Сен-Мишель и затем по узенькой живописной улице Расин.
Барнувен (ему нравилось, чтобы его звали просто Барнувен) так и сыпал словами. Он рассказывал изумленному Огюсту, который смотрел ему в рот:
— Малая школа была основана в 1765 году Жан-Жаком Башелье, любимым художником мадам Помпадур, это была школа прикладных искусств, а не изящных, как Большая школа. Она называется Малой в отличие от Большой школы изящных искусств. Но официально мы носим пышный титул. — Барнувен произнес его, словно это был титул целой империи: — Вы будете посещать Специальную имперскую школу рисования и математических наук.
Огюст не засмеялся, как тот от него ожидал.
— Друг мой! — воскликнул Барнувен. — Да ты не из болтливых!
— Верно, — согласился Огюст. Что ему было еще сказать?
— А Лекок[6], когда у него настроение, умеет говорить. — Он не пояснил Огюсту, кто такой Лекок, но ясно было, что это необыкновенно важная личность. — Какому ремеслу ты обучаешься? Малая школа готовит чертежников, а не художников. Между прочим, студенты Большой школы говорят, что здесь учатся бездари, которые к ним не попали. Но от меня они так просто не отделаются. Ты-то чем хочешь заниматься?
— Я хочу стать художником.
— А ты когда-нибудь писал красками?
— Нет.
— А я — да. У меня уже неплохая техника, — Барнувен сказал это так, словно уже завоевал Салон. — А акварелью работал?
— Немного.
— Немного! Что значит немного? У тебя на уме, верно, не учеба, а развлечения?
Огюст столь яростно замотал головой, что Барнувен изумился.
— Ты точно решил поступить в Большую школу?
— Я попробую. Сначала подготовлюсь в Малой.
— Все пробуют. А там, того гляди, вообразишь себя и Микеланджело.
— Я никогда не видел его работ.
— А ты знаешь, кто он такой?
— Кое-что знаю. Мало. Меня все латыни учили.
— А теперь надумал стать художником?
Огюст пожал плечами.
— Если на то будет божья воля. И если буду стараться.
Барнувен уставился на него, словно увидел впервые, но они уже дошли до Малой школы, надо было входить.
Школа размещалась в замечательном здании семнадцатого века. Перед домом был сад. Они прошли во двор в большие кованые ворота под аркой. Над входом была латинская надпись: «Utilitas — Firmitas». Барнувен перевел растерянному Огюсту:
— «Практичность — Надежность». Видно, ты попусту долбил латынь. Тут здорово, правда?
Огюст кивнул и принялся рассматривать Геркулеса и Минерву, установленных по обе стороны входа. Около каждой статуи стояло по две ионические колонны. «Тут какое-то противоречие, — подумал он, — скульптура греческая, а фасад в замысловато-декоративном стиле барокко». Само здание было круглое и завершалось куполом, который ему не понравился: слишком велик, да и дурного вкуса — скорее уж для церкви, а не для художественной школы.
Барнувен ввел его в главный зал — некогда просторный салон, теперь превращенный в студию. Высокий потолок, большие продолговатые окна, самый лучший свет на северной стороне. Стены увешаны многочисленными рисунками, выполненными углем, белой, красной и черной пастелью, а также несколькими картинами, преимущественно копиями. В конце зала возвышалась платформа с широкой доской для рисования, за ней стоял человек. Перед доской находился станок для модели, несколько табуреток и примерно штук сорок тяжелых с прямыми спинками стульев с мольбертами перед каждым, на многих из них стояли рисунки.
Студенты — все молодежь, что-нибудь от четырнадцати до восемнадцати лет. Огюст отметил это с облегчением — значит, он не будет слишком выделяться. Не было слышно ни шуток, ни разговоров. Он почувствовал, что здесь к делу относятся серьезно, что это не для безответственных или ленивых; здесь учатся зарабатывать на жизнь, чтобы избегнуть нищеты и не окончить свои дни безвестным бродягой в морге или в Сене, чтобы не оказаться без работы или чтобы не идти по стопам отцов.
У него бешено забилось сердце, когда Барнувен представил его Горацию Лекоку де Буабодрану, человеку, стоявшему на возвышении.
— Мэтр, это Огюст Роден, он хочет поступить в Малую школу.
Лекок внимательно посмотрел на Огюста. Это был темноволосый мужчина средних лет, с резкими чертами лица, потухшим взглядом, но когда что-то интересовало его, как сейчас Огюст, карие глаза его блестели, светились жизнью, ведь каждый новый ученик — это новый мир, новый вызов, рождение чего-то нового или — тут лицо его вновь помрачнело — новое разочарование. «Удивительное лицо, — подумал Огюст, — длинное, худое, высокие выдающиеся скулы, умный лоб и глаза, видящие все насквозь». Огюсту казалось, что взгляд Лекока гипнотизирует его. Мэтр его спрашивал:
— Вас интересуют изящные искусства?
— Да. — И как тот догадался? Барнувен сказал ему, что Малая школа готовит ремесленников.
— Где-нибудь учились раньше?
— Нет.
— Откуда вы знаете, что сможете стать художником?
— Я рисую с пяти лет.
— На полотне? — Лекок усмехнулся.
— На оберточной бумаге.
Лекок изумился, и Барнувен, который знал обо всем от Мари, поспешил объяснить.
— А, — сказал Лекок, — еще один бедный студент.
Огюст кивнул.
— Почему вы не пришли к нам раньше?
— Я ходил в обычную школу, учил латынь и арифметику.
— Понапрасну теряли время?
Огюст с благодарностью взглянул на него.
— Вы принесли какие-нибудь рисунки?
— Нет. Значит, меня не примут?
Ученик отвлек Лекока, и он не ответил, а Барнувен прошептал:
— Осел, конечно, примут. Тут нет экзаменов и за обучение не платят. Ему надо знать только, в какую группу тебя поместить.
Лекок вновь обратился к Огюсту — тот стоял напуганный и одновременно завороженный — и резко сказал:
— Всех моих студентов можно разбить на две группы. Одни прирожденные служаки, которые
