Николай Иванович Наумов
Избранное
Автобиография
Ты просишь биографических сведений обо мне. Сообщу тебе их по возможности кратко. Родился я 16 мая 1838 года в городе Тобольске, как пишут в романах, — от бедных, но благородных родителей. Отец мой был сын дьякона из села Самарово Берёзовского округа. Служил сначала в городе Омске прокурором, а потом в Томске советником губернаторского правления. Человек он был действительно честный, что особенно поразительно в те времена поголовного взяточничества и казнокрадства. Но это объясняется тем, что в молодости он попал в кружок декабристов, которые имели на развитие его благотворное влияние. Он до глубокой старости вспоминал об них с чувством глубокого благоговения к ним. Жили мы всегда в страшной бедности. Матери я лишился семи лет, и после смерти её жил одиноким заброшенным ребёнком, не имел ни товарищей, ни детских игр. Любимое моё времяпрепровождение было уходить вечером в какую-нибудь тёмную комнату и, забившись в угол, услышать вой зимней вьюги. Я всегда почти засыпал под эту заунывную сибирскую мелодию. Других колыбельных песен никто надо мной не пел. Одинокое детство и отрочество имело на меня влияние на всю жизнь. Я боюсь людей и дичусь их. И теперь, если я попадаю в общество, то теряюсь в нём, стесняюсь всех и каждого, чувствую себя неловко, не по себе, стесняюсь говорить и, только когда выпью, то уж необузданная сибирская натура размахивается во всю ширь, и непременно устроишь какой-нибудь скандал, от которого долго-долго ноет и болит душа…
Читать меня научила ещё мать с пяти лет. Вся моя библиотека в то время заключалась в баснях Крылова. Я любил эти басни, с утра до ночи читал их и выучил наизусть. Большинство их я и до настоящего времени помню. Первая книга после басен, которую я прочёл, был роман Загоскина «Юрий Милославский». Я до того увлёкся им, что сразу прочитал его пять раз и, благодаря блестящей памяти, знал многие страницы наизусть. Он имел на меня то благотворное влияние, что я пристрастился к чтению. Читал я с утра и до ночи, не сходя с места, забывая ради чтения и еду, и сон. Читал я всё, что попадало под руку. Скудность в те времена в книгах была вопиющая. Я читал и «Еруслана Лазаревича», и рыцарские романы, вроде «Гуак, или непреоборимая верность», «Четьи-Минеи» и «Библию». Помню мою беспредельную радость, когда отец достал для меня «Историю России» Карамзина. Я долго не расставался с этой историей. Мне было восемь лет, когда мне попал один том стихотворений Пушкина. Я, как водится, до того зачитывался им, что выучил наизусть «Полтаву», «Братьев-разбойников», «Бахчисарайский фонтан», «Кавказский пленник», все стихотворения, заключённые в этом томе, и, бегая по двору летом или зимой, под вой вьюги декламировал их. Я и теперь ещё знаю их и безошибочно декламирую целые страницы. Восьми лет от неподвижной жизни, сидения с утра до ночи у меня расстроилось пищеварение, разлилась желчь. Позван был врач, и запрещено было читать. Тогда я прибегнул к хитрости. Днём я не читал и, понятно, страшно скучал, но к вечеру, наворовав у старухи няньки огарков от сальных свеч, я уходил будто бы спать, и, когда в доме все засыпали, я при скудном мерцании огарков принимался за своё любимое занятие — чтение.
Судьбе угодно было, чтобы с самого раннего детства я видел одни только печальные картины человеческих страданий. Дом наш в Омске выходил окнами на площадь перед крепостным валом. Летом обыкновенно с четырёх утра на этой площади производили учение солдатам… и тут-то секли их и розгами, и палками, и шомполами от ружей. Далеко разносились крики истязаемых жертв. На этой же площади гоняли сквозь строй и солдат, и преступников. Я и теперь без содрогания не могу вспомнить этих сцен. Я плакал, забивался в подушки, чтоб не слышать боя барабана и раздирающих душу криков. Поначалу со мной часто делался жар и бред, и меня укладывали иногда на несколько дней в постель. Когда меня отдали в ученье к учителю Ксенофонту Трифоновичу (фамилии не помню), он был унтер-офицер и учитель полубатальона кантонистов, то меня ежедневно с 9 утра увозили к нему в полубатальон кантонистов. Здесь я опять видел те же картины страданий этих несчастных детей кантонистов, которых секли бесчеловечно за самые ничтожные проступки, например, за оторвавшуюся у куртки пуговицу… морили голодом и т. п.
В эти ранние годы я, хотя бессознательно, но стал уже ненавидеть всякую власть. Много мне способствовал на развитие этой ненависти живший у нас в кучерах сосланный в Сибирь по воле помещика старик Памфил. Это был добрый, умный и честный крестьянин Тамбовской губернии. Он был крепостной человек Тютчева, был избран в своём селе в старосты. Мир уполномочил его идти к барину в Питер с жалобой на злоупотребления и притеснения управляющего, и за это он был наказан 500 ударами розог и сослан в Сибирь. Он жил у нас около 20 лет. Памфил был мастерской рассказчик. Речь его была плавная, образная, пересыпанная пословицами, остротами, прибаутками. Я заслушивался его рассказами о житье-бытье крестьян, о произволе и наглом насилии, какое совершают над ними помещики, отбирая у крестьян последнее для того, чтобы прописать или проигрывать в карты. Сцены из его рассказов, как отрывали детей у отца и матери, продавая их другому помещику или проигрывая их в карты, производили на меня потрясающее впечатление. Помещик и злодей было для меня одно и то же. И вот помню следующий эпизод из моего детства. У меня был перочинный ножик, которым я вырезывал лодочки из сосновой коры. Памфил сидел на крыльце кухни и чинил сбрую, а я около него стоял и точил свой притупившийся ножик.
— Ты на что это, Коля, нож-то натачиваешь так? — спросил у меня Памфил.
— На помещиков, — ответил я.
Старик пристально посмотрел на меня своими умными серыми глазами и ответил: «Ну, точи, коли так, в этом тебе и Бог поможет!».
Мне
