Избранное - Николай Иванович Наумов
Прядильщиков кончил эту позорную церемонию со мной тем, что прогнал меня из гимназии, приказав мне не являться в гимназию до тех пор, пока я не буду прилично одет. «А теперь ты пятнаешь своим присутствием гимназию», — выразился он, провожая меня. Я ушёл и больше уже не возвращался в неё. Мне горько было сказать отцу о том, что проделали со мной в гимназии. Я знал, что это убьёт его, и без того убитого нуждой. Я скрывал от него два дня причину, почему я не иду в гимназию. Но когда он на третий день настоятельно потребовал, чтоб я шёл в гимназию, выразившись, что я, вероятно, что-нибудь нагрезил и боюсь показать нос, тогда я рассказал ему всё… Старик горько, горько заплакал, выслушав меня. Он целый день ходил как потерянный и не спал всю ночь. Утром он молча сел к столу и написал просьбу о том, что я не желаю более продолжать курса наук и чтобы мне выдали аттестат и документ. И когда я переписал эту просьбу, он послал меня с нею в гимназию. Прядильщиков не ожидал подобного финала. Поданная мною просьба поразила его. Он вдруг стал меня уговаривать, чтоб я не выходил из гимназии, продолжал учиться, что я и сам не знаю, какими богатыми способностями одарён, что меня ожидает многое в жизни, и стал возвращать мне просьбу назад. Но я наотрез сказал ему, что отец не желает, чтоб я остался более в гимназии.
— Что же ты намерен делать? — спросил он меня.
— Ходить по подоконью и собирать милостыню, — ответил я.
Он весь побелел, прошипел что-то и приказал мне выдать документы и аттестат.
Тем и кончилось моё учёное поприще.
Что писать тебе дальше? Вскоре я вступил в военную службу юнкером. Жизнь вместе с солдатами много способствовала мне к изучению быта, быта того же народа. Солдаты любили меня. Я писал им письма к их родным, читал им получаемые ими письма. Во время моей службы я сошёлся с одним офицером, А. А. Зерчаниновым. Это был человек умный, развитый, много читавший. Это было уже время решения крепостного вопроса, время пробуждения от застоя, реформ и блестящих ожиданий. Мы читали с ним статьи Добролюбова, Чернышевского, «Губернские очерки» Щедрина. Белинский был нами изучен почти наизусть. Я почувствовал скудость своих знаний, тяготился этим и кончил тем, что вышел в отставку и поехал в Петербург, в университет. Это было в 1860 году. Я стал посещать лекции, надеясь постепенно подготовиться и сдать экзамен за гимназию, но университет был вскоре закрыт. Я, как и следовало ожидать, принял участие в демонстрациях… и скоро другая деятельность, кончившаяся арестом и тюремным заключением, навсегда уже отвлекла меня от первоначального намерения. Вот и вся моя скорбная повесть!
Первый рассказ мой из солдатского быта под названием «Случай из солдатской жизни» (под псевд. Корзунова) я написал ещё бывши юнкером, и послал его из Томска в «Военный сборник», где он был напечатан в июньской книге 1858 г.
Затем в журнале «Светоч» 1861 г. помещён ряд моих рассказов из военного быта под общим названием: «Мирные сцены из военного быта»: 1. «Ротный праздник» 2. «В остроге», 3. «В школе», 4. «На гулянье».
В 1862 году в журнале Погосского «Народная беседа» был помещён рассказ из солдатского быта «Письмо». В «Искре» драматические сцены: «Горе обличителю» и несколько мелких статеек юмористического содержания, названий которых уже не помню, но все они подписаны моей фамилией…
Извини, что так растянул своё письмо…
Н. И. Наумов
Последнее прости
Рассказ
На площади около казарм и общественного городского сада стояла совсем готовая к походу партия рекрутов. Вокруг её толпились мужики и бабы, наехавшие из соседних деревень для последнего прощания с родичами, идущими на чужбину. Повсюду среди них слышался громкий говор. Изредка явственно раздавалось тоскливое всхлипывание какой-нибудь молодухи или нескладно затянутая песня не совсем ещё отрезвившимся от дикого разгула бобылём-наёмщиком.
Небо было хмурое, осеннее, неприветно озарявшее эту картину, порой накрапывал мелкий дождь. Порывистый ветер со свистом нагибал обнажённые деревья и назойливо сдёргивал покрывала с лотков калачниц, расположившихся тут же со своим заманчивым товаром и звонко зазывавших к себе наперебой друг у друга покупателей.
В стороне, у самой решётки сада, у телеги, запряжённой буланою, понурившею голову, клячонкою, сидела молодая женщина в синем байковом шушуне; голова её, уродливо обвитая красной шалью, склонилась на грудь сидевшего рядом с ней рекрута, на коленях которого копошился двухгодовой ребёнок, играя кожаной пуговицей его форменного пальто. Старуха мать укладывала в развязанный ранец разного вида и объёма узелки, и старший сын её, брат рекрута, мужчина с бледным болезненным лицом, помогал ей, то придерживая его, то уталкивая коленом неплотно уложившиеся вещи. Между тем высокий худощавый старик отец угощал водкой конвойного солдата и вместе с тем дядьку нового служаки.
— Так уж, почтенный, того… ослобоняйте по возможности: парень молодой, непривышный ещё к вашему делу! — говорил он с лёгким дрожанием в голосе, поднося ему дополна налитую чарку.
— Насчёт эфтого, одно слово, будьте без сумления! — отвечал тот, обтирая усы, запачканные соком съеденного им морковного пирога, — мы ведь тоже на эфтот счёт понятие имеем!
— Да пожалуйте, просим милости, откушайте!
— Нет, от эфтого уж ослобоните: и без того много доволен вашим усердствованием, ублаготворился! — и служащий легонько отвёл рукой подносимую ему чарку:
— Ведь нам таперича поход ломать.
— Пожалуйте! — настаивал старик. — Да закусите, чем Бог послал, не поспесивьтесь!
Закусить оно точно следовает, путь дальний… можно-с! — и он взял из телеги, где лежали приготовленные в дорогу новобранцу припасы, давно уже замеченную им жирную тыквенную ватрушку.
— Митюха, подь сюда! — крикнул старик.
Рекрут, сидевший в том же положении, отдал ребёнка жене и подошёл к ним.
— Вот, Митюха, — начал старик, — господин служивый обещался коли и ослобонять тебя, чего делать-то! — и он, вздохнув, посмотрел бесцельно в сторону, как бы желая
