Выбор сделает Мальвина
Пролог
Посвящается тому, кто когда-то рискнул жениться на одногруппнице за печенье. Люблю тебя. Сейчас и всегда. В любом из реальных и вымышленных миров.
Everyone Who Falls In Love — Cian Ducrot
Год спустя
В эту могильную плиту можно смотреться как в зеркало. Девушка на черном граните один в один на меня похожа, и сейчас я любуюсь ею, словно отражением в темном стекле. Пытаюсь воспроизвести на губах подобие ее улыбки. Я ведь тоже умела так, однако если не практиковаться навык теряется.
Ветер, прохладный, но уже по-настоящему весенний, лениво волочет по плиткам розовые лепестки. Он оборвал их с бутонов, но играет совсем неохотно — развлекает воронов, ожидающих моего ухода.
— Не жди, я сегодня надолго, — сообщаю я самому смелому из них и протягиваю печенье на раскрытой ладони.
Оперение с красивым металлическим отливом, играет в солнечных лучах оттенками синего и фиолетового, топорщится на шее подобием черной бороды. Иногда он отваживается подлетать и брать угощение с руки, но сейчас присматривается, или не голоден. Наплевав на перспективу испачкать пальто, сажусь на пыльный край постамента и прислоняюсь спиной к памятнику.
— Еще год таких регулярных встреч, и вы примете меня в стаю.
Ворон издает в ответ глухое, но многообещающее карканье — результат рассмотрения моей кандидатуры будет напрямую зависеть от печенья, но у меня его много.
— Бери, говорю, — настойчивей предлагаю я, поднимая ладонь повыше. — Всё равно я больше не могу заставить себя съесть ни одного.
Правильней было бы вообще больше не печь, но этот процесс меня успокаивает, дает стабильность и иллюзию, что в жизни осталось хоть что-то прежнее. Кто бы мог подумать, сейчас моя нервная система и хрупкое психическое равновесие держатся исключительно на миндальном печенье, которое я пеку для ворон. Оно — константа, целый год удерживающая меня от того, чтобы рухнуть в бездну отчаяния.
Набравшись смелости, ворон взмахивает широкими крыльями и садится на запястье, цепляется коготками за край кашемирового рукава. Он резво хватает печенье с ладони, отлетает на пару шагов и начинает трапезу прямо на брусчатке. Нежное миндальное тесто крошится от пары ударов черного клюва. Зажмуриваюсь и откидываю назад голову. Слезы собрались под веками, но есть лайфхак — если не открывать глаз, они так и останутся там.
— Я скучаю, Ри, — признаюсь я сестре. — По тебе, и по нему. Спать по ночам не могу, потому что вы оба по очереди мне снитесь. Сегодня была Костина.
И те пару часов, что я провела в тяжелой маетной полудреме, сознание снова прокручивало передо мной картинки нашего последнего утра. Просьбу Семенова переехать к нему. Его непривычную серьезность. Мои глупые сомнения и страхи. Связку ключей от его квартиры и долгие поцелуи в прихожей. А потом отвратительно-гулкое эхо сотню раз повторило слово «уходи», прозвучавшее в тишине больничной палаты, словно оглушительный выстрел. Из горла вырывается всхлип:
— Спустя год должно было стать проще. Я ведь даже с твоим отсутствием почти сумела смириться. Думала, и его отпущу, забуду, оставлю в прошлом.
Костя сам говорил, что если научиться жить с болью, то на том месте, что она занимала в груди, вырастут одуванчики. Мне однажды это почти удалось. Но сейчас внутри снова только боль и обреченность. Пустота, оставшаяся на месте чувства, которому я так и не успела подобрать определение.
— За целый год он точно позвонил бы, если бы сам этого хотел. Я ведь не ждала ни извинений, ни объяснений, ни обещаний больше меня не отталкивать. Просто услышать его голос из динамика телефона было бы достаточно. Но Семенов не дал даже этого.
Он с легкостью вычеркнул меня из своей жизни. Исполнил обещание отпустить, а я, хоть и уехала, так и не смогла уйти окончательно. Мысленно я всё ещё с ним, в уютной темной спальне, завороженно смотрю, как огни новогодней гирлянды причудливо смешивают цвета на его лице.
— И теперь я…
— Теперь ты в разгар рабочего дня торчишь на кладбище, дискутируя с воронами.
От резкого комментария я открываю глаза и по левой щеке всё же скатывается слезинка. А папа добавляет не без издевки: — Для этого нужно специальные рапорты писать?
Мы не пересекались здесь ни разу со дня похорон Рины. Потому что раньше я не приезжала в будни, а отец — в выходные. Его винить не за что — это я первой нарушила правила. Интересно только, как много он успел услышать и понял ли, о чем речь?
— Не нужно. — Старательно делаю вид, что сидеть вот так, облокотившись о Ринкин памятник — абсолютно нормально и правильно. Признаюсь, не сдержав печальной улыбки: — Я соврала, что уехала на следственные действия.
Из меня сейчас работник хуже, чем из Скворчонка. И я ведь совсем не преувеличила — приуменьшила даже. По двум делам сроки пропущены, а озвучивая вчера в суде ходатайство о продлении обвиняемому срока стражи, я внезапно потеряла концентрацию и почти минуту простояла, уставившись в одну точку.
— А ведь ты даже школу никогда не прогуливала, Ли, — поддевает папа, прощупывая крепость льда наших отношений. — Зато теперь прогуливаешь свою драгоценную работу.
Он устроился на каменной скамье напротив маминого надгробия, положив алые розы рядом с собой. Меня стыдит, а сам, кажется, тоже улизнул с очередной рабочей встречи — пальто небрежно накинуто на черный деловой костюм, на лице усталость, но в глазах отблеск любопытства. Владимир Малинин настроен в очередной раз повоевать со мной, но не уверена, что у меня есть на это силы:
— Приехал позлорадствовать значит, — констатирую я и достаю из кармана очередное печенье.
В папином присутствии ворон не подлетит, но от добавки наверняка не откажется. Бросаю угощение, и он подлетает ближе, чтобы опередить собратьев по стае. Вместо того, чтобы есть, захватывает печенье клювом и взмывает в небо. Там на одной из высоких сосен у него гнездо. Вороны однолюбы — выбирают себе пару один раз и на всю жизнь. Я, кажется, тоже. Еще один довод вступить в стаю.
— Приехал, чтобы привезти жене цветы, — поправляет папа и моё внимание снова возвращается к нему. — Понятия не имел, что попаду на семейный совет.
Он говорит беззлобно, но по льду наших и без того непонятных
