Выбор сделает Мальвина - Татьяна Миненкова

«Если так, то ты должна понимать о Косте еще одну вещь. Не случись год назад того, что случилось, он давно женился бы на тебе по собственной инициативе, плюнув на требование нашего отца близко к тебе не подходить, на коллег, работу и возможно даже твоё сопротивление. Но после трагедии всё изменилось. Он перестал считать, что тебя достоин, но ты сегодня доказала ему обратное».

Пузырьки шампанского щекочут язык, оставляя привкус яблока и меда. Оно растекается в солнечном сплетении приятным теплом и помогает окончательно отпустить тревогу о прошлом, которое мне уже не изменить и будущем, которое всё ещё туманно-неопределенное.

«Костя останется с тобой, а меня отпусти», — просит Ри, когда я доливаю в опустевший бокал еще немного.

Я ждала этой просьбы, но глаза всё равно застилает пеленой слез. Больше не будет в моей голове ее голоса, не будет дурацких советов и мудрых наставлений, но теперь рядом со мной есть тот, кто поможет заполнить эту пустоту, поэтому как бы мне ни хотелось уговорить сестру остаться, я выполняю обещание.

— Иди. Но когда-нибудь мы обязательно встретимся.

Хочется верить, что где-то там, куда души отправляются после смерти, мы еще сможем поговорить. Мне ведь и без того страшно повезло: не каждый имеет возможность в последний раз сказать тому, кто навсегда ушел, как сильно его любил. И я говорю. Много-много раз, пока не перестаю ощущать присутствие Ри в своей голове. Она уходит. На этот раз навсегда.

Костя тут же оказывается рядом, словно тоже каким-то образом ощутил момент ее исчезновения. Подает руку, помогая подняться с плит, и прижимает к себе. Гладит по подрагивающей спине, целует мокрые от слез щеки, растирает ладонями плечи, открытые платьем:

— Ты совсем замерзла, Мальвина.

Я понемногу успокаиваюсь, часто дышу, уткнувшись в его расстегнутый ворот. Согреюсь в машине. Семенов и сам в рубашке, но солнце светит совсем по-весеннему. Блики сотен солнечных зайчиков разбежались от каждой грани огромного сапфира на моем обручальном кольце по отполированному граниту памятников.

— Поехали, — прошу я и отстраняюсь, чтобы допить остатки шампанского и разбить бокал — на счастье. С кладбища все равно ничего нельзя уносить с собой.

Второй бокал остается полным у надгробия, имя на котором почти моё, с разницей всего в одну букву. В моей душе никогда не вырастут одуванчики, но, кажется, расцветают розы. Розовые, как у шиповника Мартин Фробишер. Такие же, какие я буду приносить сюда столько, сколько сама буду жить.

Не оглядываюсь, когда мы идем к припаркованному у ограды кладбища Гелендвагену. Я еще не раз вернусь сюда, но остаток сегодняшнего дня только наш. Костя держит меня за руку, поглаживая большим пальцем центр ладони, внутри искрят пузырьки шампанского, и мне как никогда хорошо и спокойно.

— Давай ключи, — вздыхает он, останавливаясь у пассажирской дверцы. — Не сядешь же ты за руль в таком состоянии.

Не уточняю, в каком таком состоянии. Сознание непривычно ясное и чувствую я себя почти трезвой. Но Костя, исполняя данное мне обещание, сегодня не пил вовсе. Да и вообще, его желание снова сесть за руль я поддерживаю обеими руками, поэтому ключи отдаю и когда Семенов открывает передо мной дверь, покорно устраиваюсь на пассажирском.

— Куда теперь? — интересуюсь я и, скинув не самые удобные туфли, поднимаю ноги на приборную панель.

— Домой, — коротко отвечает он, заводя мотор. — Проиграл Малинину в умении вести переговоры и медового месяца у нас не будет. Но у нас есть неделя, и я не хочу терять ни секунды.

Вот, значит, о чем он с отцом перед нашим побегом разговаривал. Время — самый ценный ресурс, особенно с теми, кто дорог. Неделя — это тоже неплохо, и я уже представляю, как на эту неделю мы отключим телефоны и будем только вдвоем. Но то, что будет после, остается загадкой.

— А потом?

— Вернемся в Меркурий. — Семенов поворачивает руль, выезжая на главную дорогу. — Московский отдел безопасности ужасен. Да и с выводом средств на оффшорные счета еще разбираться и разбираться. Если поможет Дэн, мы вернем их назад.

Значит Костя остается. Самое удивительное: уговорила его не я, а папа. Уверена, отец преследовал собственную выгоду, но я всё равно впервые настолько искренне ему благодарна, а работа в Меркурии еще никогда не казалась мне настолько привлекательной.

Остался еще один гештальт. Последний. Вытащив из-за солнцезащитного козырька визитку с улыбающимся псом на одной стороне и контактами питомника на другой, я пару минут задумчиво верчу ее в руках, а потом прошу Семенова по пути заехать на указанный адрес.

— Это недалеко, здесь, на Океанской.

— А что там? — любопытствует он, не сводя внимательного взгляда с дороги перед собой.

— Сюрприз.

Ринка намекнула, что когда-нибудь у нас с Семеновым будут дети, но я не решилась уточнять, когда и сколько. Пока не готова его с кем-то делить, но сейчас ничего не мешает нам завести собаку. Возможно, даже не одну. Не стаю мушкетеров, как у Ираиды Сигизмундовны, а, скажем двух, чтобы им не было скучно.

— С некоторых пор я стал опасаться твоих сюрпризов, Мальвина, — усмехается Костя, а я, поправляя сбившийся подол платья, смеюсь в голос:

— Ну признай уже, что хотя бы сегодня мне удалось тебя удивить!

— Более чем, — кивает он и сверяется с навигатором, чтобы не пропустить нужный поворот.

Впереди у нас неделя и я собираюсь прожить ее по прошлогоднему сценарию, когда мы не могли расстаться ни на секунду, постель была круглосуточно не заправлена, а на еду и сон из-за поцелуев и разговоров не хватало времени. Только на этот раз мы не расстанемся в последний день, а останемся вместе с ответственной миссией прожить то, что не успели и не сумели другие. Ри и Арсений. Куприн и Доронина. Нас ждут успехи и ошибки, взлеты и падения. Но что бы там ни было впереди, мы справимся, пока смотрим в одном направлении и понимаем друг друга.

Надеюсь, он не снял мою гирлянду на окне спальни.

— Не смог бы, даже если бы захотел, — отвечает Семенов, сворачивая к питомнику.

Обручальное кольцо на его руке — то самое, что осталось от моего кулона, с гравировкой на внутренней стороне. Костя ведет машину правой, а левая на подлокотнике сжимает мою. Он принял себя таким, новым несколько часов назад, в маленькой комнате ЗАГСа, когда