Прошка-Паровоз 3 - Денис Старый

меня как ошпаренная. Она ударила меня обеими ладонями в грудь с такой неженской, отчаянной силой, что я пошатнулся и едва не полетел на пол.

— Что случилось? — я быстро восстановил равновесие. — Кто это такой? Почему ты так побледнела?

— Это… это какое-то наваждение! Проклятие! — Элеонора отступила к доске, тяжело дыша. Ее щеки пылали, она дрожащими руками пыталась поправить растрепавшуюся прическу. — Такого быть не должно! Не может быть! Зачем ты вообще свалился на мою голову⁈ У меня всё было расписано, всё было понятно — что меня ждет, как мне жить дальше… А теперь ты… Я теперь вообще ничего не знаю!

Она схватилась за виски.

— Алексей Петрович… этот гимназист, он же всё видел! Он всё расскажет Аркадию! Боже мой… Аркадий — страшный человек! Он всё узнает! А батюшка… батюшка же в ярость придет! Я падшая женщина.

«Ну допустим пока еще, скорее всего, не женщина,» — подумал я, но предусмотрительно стиснул зубы, чтобы не ляпнуть эдакое.

— Насчет того, что твой батюшка осерчает — это мы решим, — спокойно, чеканя слова, ответил я. — У твоего отца, уж прости за прямоту, есть передо мной должок. Что же касается Аркадия и того, что он самый страшный человек в Калуге… Знаешь, Элла, у меня порой создается впечатление, что в этом городе проживают исключительно «страшные люди». Меня каждый день кто-нибудь пытается напугать. Но, как видишь, я стою перед тобой. Живой, умытый, причесанный в дорогой костюм одетый. Продолжаю читать книжки, зарабатывать деньги и любить тебя. Так что не надо пугать меня ни Аркадием, ни кем-либо еще. А если он сунется, я сделаю так…

— Что⁈ — она нервно рассмеялась, глядя на меня со смесью восхищения и ужаса. — Что ты сделаешь? Убьешь его на дуэли? Тогда на Сахалин отправят по этапу. Умрешь сам? Как Ромео и Джульетта? Или ты, уличный босяк, даже не знаешь этой пьесы Шекспира⁈

Я усмехнулся, сделав шаг к ней:

— Я ли не знаю? «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте…» Может, я и не процитирую ее целиком прямо сейчас, но обещаю: я обязательно почитаю тебе Шекспира. Когда мы будем абсолютно одни. И будем так же страстно целоваться, как минуту назад.

— Хлясь!

Звонкая, жгучая пощечина прилетела мне точно по наглой физиономии. Моя голова мотнулась в сторону, а на щеке моментально расцвел красный след от ее тонких пальцев.

Я не дрогнул. Лишь медленно расплылся в улыбке. Пощечина была звонкой, хлесткой, но явно не в полную силу. В ней не было обжигающей ненависти. Это был удар женской растерянности — отчаянный жест той, что уже полыхает огнем страсти и, возможно, даже любви, но панически не понимает, что с этим делать.

— А теперь уходи… Я тебя очень прошу. Пожалуйста, уйди! — сбивчиво прошептала она, отворачиваясь.

— Уйду. Если ты пообещаешь, что придешь ко мне в номера «Астории», — спокойно произнес я.

— Хлясь!

Вторая пощечина прилетела незамедлительно. На этот раз по другой щеке и куда злее.

— Я понимаю, как это звучит. Понимаю, что ты не такая, да и я не из тех, кто ищет дешевых интрижек, — я мягко, но непреклонно перехватил ее запястье, не давая нанести третий удар, и заглянул прямо в глаза. — Но я хочу с тобой разговаривать. Читать тебе стихи. Спорить! К слову, я докажу тебе, что Шекспир украл некоторые сюжеты своих пьес. Но где мы можем об этом поговорить? Где⁈ В городском парке? Возле фонтана? Там сплетен будет еще больше. Я могу прийти в твой дом — поверь, у меня хватит рычагов, чтобы договориться с твоим отцом. Но что это будут за посиделки? Чинное чаепитие, где мы даже посмотреть друг на друга так страстно, как смотрели только что, не сможем.

Я отпустил ее руку и сделал шаг назад, давая ей пространство.

— Я не зову тебя к пошлости, Элла. Я зову тебя туда, где мы сможем побыть без свидетелей. Где я смогу просто смотреть на тебя. Я не могу наговориться с тобой. Ты — единственный человек в этом проклятом городе, с кем я вообще хочу говорить.

Я плел словесную вязь, вкладывая в нее всю свою искренность и напор. Правду говорят: женщина любит ушами. Но дело тут не в банальной лести. Природа женщины такова, что она сомневается гораздо чаще и глубже мужчины. И если она уже испытывает к молодому человеку симпатию, ей страшно сделать шаг. Ее нужно убедить. Своим голосом, своей уверенностью мужчина должен доказать ей, что ее выбор правилен. Что она всё делает так, как нужно. Для этого эволюция и создала женский слух и мужской речевой аппарат.

Через десять минут я выходил из здания школы.

Выходил? Нет, я буквально летел. Мне стоило колоссальных, титанических усилий заставить себя идти размеренным шагом, а не скакать по ступеням крыльца. Больше всего на свете мне хотелось прямо сейчас подпрыгнуть, дотянуться и хлопнуть ладонью по стеклянной колбе электрической лампы, что, как великое сокровище, висела над входом. А вырвавшись на улицу, мне пришлось до боли стиснуть челюсти, чтобы не заорать во всё горло от переполняющего меня восторга.

Я не хотел душить в себе это щенячье, искристое чувство. Моя прежняя, стариковская сущность, запертая в этом теле, никогда бы не позволила себе подобной слабости. Старик бы всё рационализировал, обдумал риски и убил бы радость. А вот мое новое, молодое тело брало свое. Юность прорвалась наружу и показала мне, что значит по-настоящему радоваться жизни. Что значит ощущать абсолютное, ничем не замутненное счастье от того, что красивая девушка ответила на твой поцелуй.

А что до всяких Аркадиев… Да пошли они к черту.

Возможно, это было крайне опрометчиво с моей стороны, но я, признаться, уже начал путаться в своих врагах и недоброжелателях. Одной угрозой больше, одной меньше. Не думаю, что этот ревнивый ухажер сможет доставить мне больше проблем, чем тот же бандит Буримов. Вряд ли Аркадий пойдет на открытое столкновение, конечной целью которого будет моя смерть. Кишка тонка.

А с остальным — разберемся.

* * *

Калуга.

19 мая 1887 года

Это было предельно странно, но завод два дня не работал. Нет, диверсий не было, но руководство, нынче это Николай Иванович, принял такое решение. Все руководство будет на похоронах у купца Фатьянова. За рабочими просто некому будет следить. Вот и выходные