Громов. Хозяин теней 9 - Екатерина Насута

Он в кабинете и сидел. В кресле. Пряменько так. И руки на подлокотниках. А напротив — череп человеческий. На макушке — свечка. Черепа. И камни в глазах. И книги тоже были, тетрадки всяко-разные… ну с ними Карп Евстратович разбираться станет. И Синод, наверное, тоже, но тут уж как договорятся.

Парень примолк, глянул на покойника и добавил:

— Не всё спалить успел. Небось, сбежать собирался, а свои и поняли, вот и…

Топором по темечку.

— Кресло надо будет осмотреть, — сказал Николя, разглядывая покойника, которого меж тем успели раздеть. А вот ещё одна рана, колотая, если я правильно помню, в печень.

И пара дырок с левой стороны темнеет.

— А с чего решили, что он палил что-то? — я поглядел на парня, а он на меня, с насмешкой, явно не понимая, что я вообще тут делаю. Однако ответил:

— Так это… камин там горел. Видать, тот, кто его того, следы заметать стал. Но тут наши приехали, вот он всё и бросил. А вам ещё много? У меня пластины только две остались.

— Сними его с лица и со спины, — постановил Мишка.

На спине я насчитал целую дюжину дырок разного размера и ширины.

— Интересно, — считал не только я. Николай Степанович обошёл тело. — Признаться, я такое вижу впервые… и да, его сперва убили, затем изуродовали тело. Переодели. Усадили в кресло. Вогнали в голову топор и штырь этот. Я, признаться, сперва решил, что эти повреждения сделаны чтобы затруднить работу Шуваловым или вовсе сделать невозможным посмертный допрос, но теперь… теперь не понимаю.

— А можно мне ближе глянуть?

Появилась у меня одна мыслишка.

— Руками только не трогай, — Николай Степанович отодвинулся в сторону. — Кстати, сомневаюсь, что камин использовали исключительно, чтобы сжечь бумаги…

Ну да. Я тоже сомневаюсь.

Муторно это.

Дом пустой. Дом чужой. Скинь бумаги в кучу, плесни водочки поверху и подпаливай, пусть себе горит ясно. А коли и пожар случится, так это, как говорится, не та проблема, на которой стоит заострять внимание.

В памяти всплыл эпизод из какого-то сериала.

— В жарко натопленном помещении тело будет остывать медленней, — произнёс я с расстановкой. — И сложнее будет установить время смерти… ну, мне так думается.

А то может, тут оно иначе устанавливается, не по температуре покойного, и я тут умничаю всем на смех. Но Николай Степанович смеяться не стал. Хмыкнул и, обойдя тело с другой стороны, коснулся кожи.

— Пожалуй… пожалуй, эта теория имеет право на жизнь. Чем выше температура, тем быстрее идут процессы разложения, следовательно… да, учитывать данный факт необходимо. И с точки зрения логики… тогда тот, кто это придумал, должен быть знаком с основами медицины. Хотя, о чём это я. Знакомых не только с основами в этом деле неприлично много.

Папенька?

Я почти не сомневался, что он приложил руки к этому вот покойнику. Подарил его Море в знак большой любви и раскаяния? Но…

Раны…

С виду они одинаковы. Как понять, которая? Так, с топором ясно.

— Но даже если так, то зачем это вот всё?.. — Мишка махнул рукой. — Ладно, могу понять, топор… или вот штырь. Или саблю там, пистолет… всё это понятно. По отдельности. А такое количество… и в целом? Зачем?

Я зажмурился и осторожно посмотрел на тело глазами Тьмы.

Нет.

Ничего…

А если… это смотрится почти извращением, но я понюхал. Да, запах лилий присутствует. И мыла.

— Его помыли, — сказал я, разгибаясь. — Его убили где-то совсем в другом месте, потом тщательно вымыли тело. Обрядили. Привезли в дом. И устроили представление.

Поэтому ни в книгах, ни в бумагах, ни во всём доме не найдётся ничего, что дало бы наводку на папеньку.

— И это вот тоже понятно, — сообщил Мишка презадумчиво. — Карп Евстратович давал мне читать некоторые… дела. Для понимания. Опыта у меня не хватает. Но преступник, если он умён, старается запутать следствие, создавая новые обстоятельства происшедшего. Однако сейчас какой смысл? Почему его было не оставить в своей одежде? Если всё равно отсутствие дыр на этой однозначно свидетельствует, что обрядили его после смерти?

Ну же.

Должен же быть признак.

Должен! Я просто упускаю его. Но он есть… и он нужен, потому что иначе не поверят.

— И эти раны…

— Не все смертельны, — заметил Николя.

Так.

Думай, Громов… с ранами понятно. Их нанесли, чтобы скрыть одну-единственную, которая и стала причиной смерти. И дело не в том, что смерть насильственная. Топор в голове изначально на это намекает.

Нет…

Так, если воспользоваться логикой. Одежда… одежда — это часть представления. Декорация, как кабинет, череп, книги и камин. Внешние элементы, призванные отвлечь внимание от другого.

Рана на ключице.

С виду неглубокая. Даже не рана, скорее уж царапина, будто кто-то ткнул, но уже притомившись.

— Николай Степанович, а вы не сможете понять, какая из них была нанесена первой?

— Боюсь, вот так сходу нет. И скорее всего нет, — он задумался. — Определённо, нет. Если тело свежее, то можно установить различия в скорости распада отдельных тканей, но в случае, когда прошло столько времени… Да и камин.

Ясно.

— Тогда… какие из них неглубокие?

— Мне будет проще понять, что искать, если вы объясните.

— Если я объясню, — я коснулся кончиками пальцев дыры в боку. Ничего. Прикасаться к покойнику неприятно, но я потерплю. — Боюсь, вы мне не поверите. Просто… понимаете… все эти топоры и гвозди, и прочее… они не для того, чтобы разрушить мозг.

— Возможно, это обряд? — предположил Мишка. — Скажем, его сочли предателем. В доме пусто, а значит, он готовился к отъезду.

Как и сказал папенька.

— Тогда почему ему дали подготовиться? Это ж времени требует. Дом прибрать, мебель вынести. Он мог бы просто сложить бриллианты в саквояж и всё.

— Какие бриллианты? — удивился Михаил. — Про бриллианты мне никто не говорил.

— Я образно. Не камни, но деньги там, чековую книжку. Ценное и лёгкое. Когда люди собираются бежать, они своё имущество переводят во что-то ценное и лёгкое, что можно сунуть в карман и утащить. А уж коврами и мебелью никто заниматься не станет. Если бы он подозревал, что ученики отъезд не одобрят, ушёл бы тихо. А он…

Он не ждал подвоха. Выражение лица спокойное. Умиротворённое даже. Мои пальцы скользят от