Большая Ягодка для Генерала - Ольга Дашкова

Она кивнула. В ее взгляде тоже мелькнуло беспокойство.

– И Вероника писала, что тоже хочет приехать...

Мы помолчали, я прижал ее крепче.

– Что будем делать? – тихо спросил.

– Пока не знаю. Но прятаться, наверное, придется.

Я хотел сказать, что не хочу прятаться, что хочу, чтобы все знали. Но вместо этого поцеловал ее, спустил со стола и повел в спальню. Когда я был внутри нее, все проблемы отступали.

Мы занимались любовью долго, медленно, никто никуда не торопился. Я смотрел ей в глаза и понимал, что тону. И тону с удовольствием. А потом, когда мы уже лежали обессиленные и счастливые, в окно постучали.

– Иван Миронович! Раечка! Вы там? Я вижу свет! А я вам малосольных огурчиков принесла! Свежие, хрустящие, по моему фирменному рецепту, я туда хрена добавила.

Баба Клава. Рая тихо застонала и уткнулась мне в плечо.

– Опять она... – прошептала.

Встал, натянул брюки и пошел открывать, стараясь не улыбаться.

– Клавдия Петровна, добрый вечер.

Баба Клава окинула меня взглядом, я был хорош: растрепанные волосы, следы от поцелуев на шее, женщина широко улыбнулась.

– Ох, батюшки, опять «чай пьете»? Ну-ну. Я тогда огурчики на крыльцо поставлю. А вы... продолжайте. Только окна-то хоть занавесьте, голубки.

Она подмигнула и ушла, довольная собой до невозможности. Я закрыл дверь, вернулся в комнату и увидел, как Рая сидит на кровати, обхватив колени, и тихо смеется.

– Мы с тобой – деревенский сериал, Иван Миронович.

Я сел рядом, обнял ее и поцеловал в висок.

– Пусть будет сериал. Главное, чтобы с хорошим концом.

Но в голове уже крутилась мысль: через неделю приедут дети. И тогда весь этот наш тайный, сладкий, безумный мир может рухнуть. Я посмотрел на Раю, которая улыбалась мне, и понял одну простую вещь: я уже не готов это потерять.

Такого, как сейчас, у меня не было никогда.

Глава 18 Рая

Глава 18 Рая

Вечер был тихий и теплый.

Иван уехал в город еще днем, сказал, что старый шуруповерт окончательно умер и нужен новый. Я ему не поверила до конца: слишком подозрительно отводил глаза, слишком тщательно изучал ключи от машины, пока объяснял. Но отпустила с улыбкой и наказом не задерживаться.

Я поливала цветы у крыльца, когда услышала знакомый звук клаксона у калитки. Сердце екнуло раньше, чем я обернулась. Я уже знала – по этому звуку, по времени, по тому неприятному ощущению в солнечном сплетении, которое не обманывает.

Гриша.

Он вышел из машины нетвердой походкой. Даже с расстояния было видно красное лицо, мутный взгляд, улыбка человека, который решился на что-то и уже не отступит. От калитки до крыльца десять метров. Я успела поставить лейку, выпрямиться и принять то выражение лица, которое означает: разговора не будет.

Он не заметил.

– Раечка... – прогудел он, навалившись на калитку. – А я к тебе. Поговорить.

– Гриша, уже поздно. И ты пьян. Езжай домой.

– Да брось ты, – он уже открывал калитку, не спрашивая, не останавливаясь. – Я по-хорошему. Поговорим, и все.

Он вошел на участок, я от брезгливости сделала шаг назад. Перегар ударил в нос на расстоянии двух метров.

– Ты меня обидела, – в голосе было то пьяное страдание, которое люди путают с искренностью. – Шесть лет я к тебе ходил. Шесть лет, Рая. Цветы, клубника, все как положено. А ты – с первым же приезжим.

– Григорий, – произнесла его имя ровно, без злости, – уходи. Не надо этого разговора.

– Надо! – он повысил голос, и гуси в загоне заволновались. – Вся деревня уже говорит! Баба Клава, Никитич, все знают, что ты с генералом своим... – он запнулся, подбирая слово, и подобрал самое грязное из доступных: – Трахаешься!

– Следи за словами.

– А чего следить? – он сделал шаг ко мне, и я увидела в глазах то, что бывает у людей, когда алкоголь убирает последний тормоз. – Что, генерал лучше меня? Умнее? Богаче? Или просто пенсия у него жирнее, вот ты и решила устроиться?

– Гриша, уйди. По-хорошему прошу.

– По-хорошему, – он криво, некрасиво усмехнулся, потянулся и схватил меня за руку. – Думаешь, я не понимаю, что происходит? Думаешь, я слепой?

– Руку убери.

– Ломаться-то зачем? – дернул меня к себе. – Шлюха деревенская, если уж по правде. Всем даешь, а мне – нет?

Вот тут меня прорвало.

Я с размаху открытой ладонью ударила его по щеке, вложив в этот удар шесть лет его «по-хорошему», всю его клубнику с намеками, все эти приезды женатого человека с видом доброго дядюшки. Звук получился громкий. Антон за забором одобрительно загоготал.

– Пошел вон с моего участка, – сказала тихо и отчетливо. – Немедленно.

– Ах ты... – он схватил меня за плечи двумя руками и попытался притянуть к себе. – Думаешь, генерал тебя защитит? Да он старик! Нашла себе папика на пенсии – умно, ничего не скажешь! Только зачем тебе это, Рая? Ты же живая женщина, тебе живой мужик нужен, а не этот...

– Отпусти, – уперлась в его грудь руками. – Отпусти, скотина, или я тебе по яйцам врежу, будешь потом объяснять жене, откуда синяк.

Он не отпустил, потянулся к лицу с пьяной настойчивостью, от которой тошнит. Я успела заехать ему коленом в бедро, не туда, куда целилась, но чувствительно. Он охнул, я дернулась.

И в этот момент за забором взревел двигатель. Иван.

Он вышел из машины, я увидела его лицо: белое, жесткое, с таким выражением, которое я раньше только представляла и не хотела бы оказаться на пути.

– Руки убрал, – голос был тихий. Это было страшнее крика. – Быстро.

Гриша обернулся, все еще держа меня.

– О, явился, – в его голосе появился пьяный задор человека, которому терять уже нечего. – Защитничек. Слышь, генерал, иди отсюда. Это не твое дело. И она не твоя – что бы она тебе ни говорила.

– Последний раз, – Иван уже был у калитки. – Руки убрал.

– Да пошел ты! – Гриша выпустил меня и развернулся к нему. – Думаешь, купил ее своей пенсией? Думаешь, в деревню приехал, и все твое? Она здесь жила, пока ты еще своими солдатами командовал! Она моя была…

Он не договорил.

Иван коротко, точно, без замаха ударил его.