Большая Ягодка для Генерала - Ольга Дашкова
– Старик! – прохрипел Гриша, пытаясь держать Ивана. – Развалина на пенсии! Тебе правнуков нянчить, а ты тут в героя играешь!
Иван ничего не отвечал. Это было хуже любых слов. Я стояла секунды три в оцепенении, с бьющимся сердцем, потом метнулась к крыльцу. Ведро с водой. Полное, только что набрала для полива.
Я подошла и без предупреждения вылила на обоих.
– Хватит!!!
Они одновременно отскочили друг от друга, с одинаково ошарашенными лицами. Мокрые, тяжело дышащие, с видом людей, которых прервали на середине важного дела.
Гриша вытер лицо, сплюнул кровь. Посмотрел на меня, в глазах была уже не злость, а что-то мелкое, некрасивое, что появляется у людей, когда они понимают, что проиграли, и злятся именно на это.
– Да пошли вы, – сказал он хрипло. – Оба. Нашли друг друга – ну и ладно. Старый хрен и баба с гусями. К черту!
– Гриша, – сказала спокойно, – у тебя жена. Езжай к ней. И больше не приезжай сюда, ни с клубникой, ни без.
Он смотрел на меня секунду. Потом что-то в нем осело, как оседает пьяная удаль, когда кончается воздух для нее. Пошел к машине, дверь хлопнула. Двигатель взревел, пыль поднялась и осела.
Я обернулась к Ивану. Разбитая губа, свежая красная ссадина на скуле. Рубашка мокрая, стоит прямо, дышит ровно, смотрит на меня.
– Ты в порядке?
– В порядке.
– Он тебя не сильно...
– Нет, – он шагнул ко мне и взял меня за плечи, осторожно, не так, как Гриша. Совсем не так. – Ты как?
– Я бы и сама справилась. Но... спасибо. Мой герой.
Он скривился от слова «герой» или от разбитой губы, непонятно. Встала на цыпочки и поцеловала его, сначала осторожно, потом уже вложив страсть. Он ответил, обхватил за талию, прижал, и в этом объятии было все: злость, облегчение и что-то еще, для чего у нас с ним никогда не хватало нужных слов.
– Мой генерал, – прошептала я ему в губы. – Большой, ревнивый, драчливый генерал...
– Я не ревнивый.
– Конечно.
– Я просто...
– Ревнивый, – повторила я и поцеловала его еще раз.
– Ох, батюшки-светы!
Мы отстранились друг от друга. Баба Клава стояла у калитки с авоськой, с круглыми глазами и с таким лицом, какое бывает у человека, который шел по делу, а попал на премьеру.
– Это Гришка был? – она прижала авоську к груди. – Паразит! Я все видела из-за забора! Как он к тебе полез, как Иван Миронович ему… и правильно! Мужик должен защищать свою женщину!
– Клавдия Петровна... – начала я.
– Да ладно, ладно. Все уже и так ясно. Вы вот мне скажите – свадьба-то когда? Меня позовете? Я каравай испеку, огурчиков соленых принесу, у меня как раз трехлитровая банка стоит с прошлого года, ядреные – закачаетесь!
Я почувствовала, как Иван рядом напрягся.
– Позовем, Клавдия Петровна, – сказал он. – Обязательно позовем.
Баба Клава просияла так, что показалось, в деревне стало светлее. Постояла еще немного на случай продолжения, потом с достоинством удалилась, бормоча что-то про «наконец-то» и «а я говорила».
– Ты серьезно? Про позовем?
Он провел пальцем по моей щеке.
– Я серьезно про многое, Раиса Захаровна.
– Иван Миронович.
– Что?
– У тебя губа разбита.
– Знаю.
– Пойдем в дом. Я тебе йодом помажу.
– И не только? – он чуть приподнял бровь.
– И не только, – согласилась.
Он легко, без предупреждения поднял меня на руки, я охнула.
– Ты раненый! Поставь! Надорвешься!
– Для тебя я всегда в форме, гражданочка.
Мы зашли в дом. За забором Антон прошел по двору с видом гуся, который с самого начала знал, чем это кончится, и теперь просто живет дальше.
Глава 19 Буров
Глава 19 Буров
Я ходил по дому кругами уже третий час подряд. Туда-сюда, от окна к столу, от стола к зеркалу. Чувствовал себя так, будто готовлюсь к самой важной операции в своей жизни. Только вместо карты операции и плана штурма на столе лежала маленькая бархатная коробочка темно-синего цвета.
Внутри было простое, но изящное золотое кольцо с прозрачным бриллиантом скромного размера. Я купил его в городе, когда сказал Раисе, что еду за новым шуруповертом.
Соврал, как последний пацан. Сердце тогда колотилось так же, как сейчас. После той истории с пьяным Григорием я окончательно понял: хватит. Я больше не позволю никому – ни одному человеку на этой земле – плохо говорить или даже думать о своей женщине. Она теперь моя. И я хочу, чтобы весь мир это знал.
– Раиса Захаровна, – репетировал я вслух, стоя перед зеркалом в гостиной и глядя на свое отражение, – за этот месяц я понял одну важную вещь...
Я замолчал, поморщился.
– Нет, не так. Слишком официально.
Сделал глубокий вдох и начал заново:
– Раиса. Я всю жизнь считал, что мне достаточно тишины, порядка и четкого распорядка дня. Тридцать лет на границе научили меня этому. А потом появилась ты со своими шестью наглыми гусями, своим звонким смехом, своим характером и этим чертовым сарафаном в горошек... И все рухнуло. И я... я счастлив, что рухнуло.
Я потер лицо руками и тяжело вздохнул.
– Черт, Буров, ты генерал или школьник на первом свидании? Пятьдесят три года, а трясешься, как сопляк.
Сердце стучало так сильно, будто я снова стоял на заставе в ожидании прорыва. Я никогда в жизни не волновался так сильно. Даже когда командовал в горячих точках. Потому что там я отвечал за людей. А здесь – за свое сердце. За наше будущее.
В конце концов я махнул рукой на красивые речи. Решил, что лучше сделаю то, что умею – накрою стол. Достал хороший сервиз, который привез с собой из Пскова и ни разу не использовал.
Приготовил мясо по-деревенски с картошкой и травами, свежий салат из огорода, красиво нарезал сыр и хлеб. Достал из шкафа бутылку настойки на черной смородине, ту самую, которую мне всучила баба Клава со словами «на особый случай, Иван Миронович».
Сегодня как раз был тот самый случай. Когда все было готово, я сел за
