КоБрА. Материалы художественного движения. 1948-1951 - Коллектив авторов
ДАНИЯ (она) – Она мечтает и выращивает хлеб. Она создаёт образы, живущие в душе у каждого человека, и выращивает хлеб. Она сбрасывает с себя цвета и выращивает хлеб. Будем же все как Дания.
ДЕРЕВО (оно) – Само оно “i”, но «д» даёт ему начало[73]. За это катастрофическое противоречие цепляется молния, норовя в него ударить. Оно высыпает яблоки в фартук земного тяготения, но временами, пока никто не видит, подбрасывает их ввысь, в загадочную воздушную вселенную: так однажды осенью родилась земля, и она до сих пор не теряет набранной скорости.
ЗАВОД (он) – Заготовив огромную суму, мой брат и сват соскребал себе остатки предприятия.
Р. Юбак. Портрет Кристиана Дотремона. 1940. Соляризованная фотография
КАПУСТА КИСЛАЯ (она) – Работники завода “Watson” (топливные аккумуляторы) – все сплошь страстные любители кислой капусты. Каждый субботний вечер, когда они отправляются в кинотеатр “Princip”, их любезно сопровождает горничная и за соответствующее вознаграждение несёт в чемоданчике управляющего целых пять, а то и шесть килограммов драгоценной снеди.
ОГОНЬ (он) – Несравненный лизун, гигантская жёлтая собака, которую проглотил её же китайский язык, великий иезуит в последней рясе, косматый изготовитель пепла, видимый ветер, флаг, лохмотьями шваркающий, харкающий, захлебнувшийся древком и домом, родиной и фанфарами, – огонь, изнанка тьмы, лихорадочная попона здоровья, он храпит, видя во сне разруху, и подчиняется приказам солнца.
ПРИСЯЖНЫЕ (они) – Когда вошёл осуждённый, толпа затихла. Судья рыдал, опустив руки.
СЛОВО (оно) – Слово появляется издалека, подходит совсем близко, висит на волоске. Бриссе[74] и следом за ним Брис[75] этот волосок измерили: где кончается Я-зык, а где начинается реа-ЛИ-Я? Плешь не проешь, мышь без сыра – такая задачка. Слово всё это с себя стряхнёт, закурит длинную трубку, пойдёт в гарем смыслов, выберет себе какой-нибудь новый, приманит его, вправит, прислонит, уложит. Ночью запишет в блокнот стишок с несуразными повторами, а затем заснёт, закинув засечки-ножки на шею[76] и свернувшись шариком, чуть помятым остатками фразы. Но храпит ли оно – вот ведь вопрос. Я-то знаю, что храпит, но чтобы это произнести, мне придётся задобрить его взяткой. Как будто вор должен делиться с обворованным! Слово держится молодцом, не страшится ни добра, ни гроша, всё ему нипочём, и я рукоплещу ему, кое-где подтасовывая шпации.
СНЕГ (он) – Когда дом снегом заметает, одна семья пожилая, что на четвёртом этаже проживает, поёт «Самсона и Далилу»[77]. Об этом известно всем вокруг, и как только первая снежинка опускается на землю, железнодорожник хватается за голову, не зная, куда деваться. Некоторые идут пешком, самые бойкие садятся на велосипед. А один мой знакомый уже успел уехать на телеге, гружёной люцерной. Явление это в тех краях до того распространённое, что в народе самсоном называют снег, а далилой – зиму.
ЧАСЫ (они) – То был подарок мадам Кайма. Пробило девять. Консьержи видели, как прошёл щеголеватый старик с заветными свёрточками. В Рождество пришлось звать слесаря и вскрывать входную дверь. Но подарок ни на секунду не остановился.
ШКАФ (он) – У шкафа отменный аппетит. Он требует, чтобы закрома ломило и хлопот был полон рот. По ночам он выбирается из ниши и расхаживает по комнате. Четыре звериные лапы уживаются в нём с человеческим прямохождением: ножки гибкие, а сапожки скрипят. Ему не нравится жить взаперти, за дверцей, и оттого он иногда прикрывается щитом зеркала. Он миролюбив, и нужно хорошенько порыться в памяти, чтобы вспомнить, как в 1863 году в Лок-Фаллю он укусил за руку вора инициалов.
Жозеф Нуаре. Небесный плотник
Настало время долгих странствий верхом на грызуне-баране объявлена охота на каменного змеяЖелчно затаились короли в броне тумана набухает ржавчина как ватная короста на висках у ветраГоды прошли с тех пор как они прекратили – молчать не пить не говорить разве что только в блестящих впадинах нарывов их мёртвых горностаевых мехов не знавших смехаНежность – то был пароль у лунных лучников которые тучную стену для них возводили мастерски украшая её горящими копьямиЛюбовь насмехаясь изображала на пенных гербах будто знает – чувствует точно зарубки на теле – заповедь мудростиДождь мёртвых рук на ве́ках глиняного царства в воде опрокинул устойчивый образ привычных лицНастало время долгих странствий во льдах в стогах в хмельном икании нетопырей настало время затяжного деревянного молчания.Аннелизе Хагер. Если бы не было той башни
Если бы не было той башни, следящей за тобой глазами, которых час от часу становится всё больше, той башни, что погружается в прошлое, – если бы не было той башни, которая, распахнув двери, зовёт тебя каждый раз, когда ты оказываешься поблизости, башни, которая вновь и вновь заговаривает с тобой мягким, заснеженным голосом – каждый раз, когда ты останавливаешься
– или тебе так кажется —
когда тебя заливает её светом, и ты видишь, что в этих удивительных цветущих стенах всё пышет и колосится для тебя – если бы не было той башни, этого огромного, устремлённого внутрь чуда, которое набирает силу, точно некий говорящий механизм, закручивает новые шестерёнки голоса, шума, звука, слова, крика, манящего зова и предостережения, нарастает, словно блестящая, отсвечивающая, шелестящая плёнка, и в размытой эмульсии всякого настоящего созревает зерно кристальной чистоты, а из него струится песня – и чем дольше размышляешь, тем плотнее она тебя обступает, тем ближе, безудержней она становится – неслышимая ни для кого, кроме тебя —
если бы не было той башни, которая растёт у тебя внутри, которую окружаешь ты, которая окружает тебя, порой поглощая тебя целиком, той башни, в чьей утробе плещется множество приливов и чей немой, лишь для тебя несмолкающий рот мягко, беззвучно, каждую минуту опутывает тебя нервущимися нитями —
если бы не было той башни, где ступени скользят, как эскалатор, до самого пробуждения твоего существа, а оттуда – в утонувшие дали, из которых поднимаются силуэты и фигуры, слова и звуки, вздуваясь пузырями: ты их берёшь, подносишь к свету и держишь, пока те, смеясь, не уплывают прочь —
если бы не было той башни, которая, точно сад облаков, вздымается сводом, спасительной крышей над твоей блуждающей тенью и подставляет тебе своё мерцающее лицо, когда пустота ночного неба норовит поглотить тебя, будто ты ничто, банальное ничто —
если бы не было той башни, которая укладывает твои шаткие кости в литейную форму и ставит свою печать на растекающийся воск твоих мыслей —
если бы не было той башни, которая каждый раз заново зажигает поверх серой улыбки сфинкса множество лун в твоих сумерках —
если бы не было той башни – — тебя бы выдавило из скорлупы настоящего, перетёрло бы между жерновами дня в бесконечно расползающуюся кашицу —
тебе бы пришлось, давясь и задыхаясь, пить уличную
