Dendrarium. Пять садов заключенного Дягтерева - Алиса Кусти

этого было бы достаточно, чтобы я возвращалась раз за разом к переписке и ее героям. Однако больше всего меня занимало другое – прорывающееся чувство внутренней свободы, протеста и детского озорства.

В его письмах фантазия смешана с реальностью настолько, что сложно сказать, какой мир более подлинный – советского лагеря или тот, где вигвам Квазинда стоит на берегу Сусквеганны. Я размышляла обо всем этом, пока не поняла, что попалась. Окончательно и бесповоротно.

Так происходило и раньше. Если честно, почти всегда – с расследованиями и большими историями, которые захватывали надолго. Я просто не могла выбросить сюжет из головы. Теперь он жил со мной и ждал своего часа.

Нет-нет, я не собирала на огромной доске материалы о моем герое, не соединяла их нитями, подчеркивая недостающие звенья, и не замирала часами, глядя на получившуюся комбинацию. Не существовало и картотеки, по крайней мере – поначалу.

Просто теперь мне совершенно необходимо было узнать, кем был Владимир Дегтярёв.

Интуиция подсказывала: начинать стоит с чего-то чуть более достижимого – Соловецкого дендрария. Я надеялась найти путь в этот сад. Моим проводником стал скаут Сергей Шибанов.

Часть первая

Глава первая. Архипелаг непокорных

Свинцово-серое небо, снег, белые гребни волн. Человек у борта парохода вглядывается в линию горизонта: постепенно среди неясных линий проступают очертания Соловецкого архипелага. Пароход везет с материка новую партию заключенных – холодное Белое море отгородило от свободы.

В который раз. Сколько было таких, пересекших эту черту? Архипелаг столетиями нес на себе громаду Соловецкого монастыря, в XV веке выросшего на этих северных землях. А с первой половины XVI и до начала ХХ века он стал еще и местом изоляции, сюда ссылали уголовников, здесь отбывали наказание провинившиеся служители церкви, еретики и сектанты. Они оказывались в Соловецкой монастырской тюрьме по воле государя как непокорные, неблагонадежные, опальные, опасные.

В начале 1923 года советская власть приступает к строительству нового лагеря на Соловецком архипелаге. Это был первый и до 1929 года единственный в СССР лагерь особого назначения: наряду с уголовниками здесь содержались и политические заключенные. Предполагалось, что изоляция и принудительный труд превратят этих особо опасных преступников в благонадежных советских граждан.

Одним из таких заключенных стал двадцатилетний Сергей Шибанов. Его единственной виной оказалась непокорная юность – в детстве он был скаутом. Друзья из московского отряда «Летучих мышей» звали его Квазиндом как персонажа поэмы Генри Лонгфелло «Песнь о Гайавате», основанной на сказаниях коренных американцев. Во время ареста у Шибанова изъяли индейскую символику: по версии следователей, она свидетельствовала о его контрреволюционных убеждениях.

Ночью 23 апреля 1926 года в Москве арестовали 24 человека. Они были очень юны, эти студенты младших курсов и старшеклассники, а потому обыски шли в основном в домах их родителей. Сергей Шибанов учился на подготовительном отделении МГУ, но так и не стал студентом. Спустя годы он напишет об этом так: «…Мы были арестованы за участие в скаутской организации, которая в 1922 году, под нажимом комсомола, была распущена, а мы – скауты – не подчинились и продолжали заниматься своими скаутскими делами»[22].

Вчерашним школьникам предъявили обвинение по статье 61 УК РСФСР – участие в нелегальной организации. Последовали приговоры трех типов: ссылка, высылка с запретом проживать в крупных городах и заключение в лагерь на три года[23].

Путь Шибанова на Соловки занял несколько недель и завершился высадкой с парохода на лагерную пристань. События этих недель: этап из Москвы, остановка в ленинградской тюрьме. Дальше – бараки за колючей проволокой, поверки, переклички.

Как раз в эти дни Сергей получил письмо от матери.

Москва, 20/IX–26 г.

Милый Сережа! Позавчера получили твое письмо из Кеми. Конечно, все были очень обрадованы и читали его по нескольку раз. Это твое второе письмо, первое – открытку – мы получили на третий день после твоего отъезда. А больше писем не получали., хотя ты и пишешь, что послал с дороги три письма. Почему ты очень мало пишешь о своей жизни? Напиши, как распределен ваш день, сколько работаешь, сколько отдыхаешь и работаешь ли по воскресеньям? Вообще опиши, какую работу ты выполняешь и как питаешься, не голодаешь ли? Меня одно только утешает, что ты здоров, но береги свое здоровье, одевайся теплее и старайся, чтобы ноги всегда были сухие. Купи себе сапоги обязательно, но только надо выбирать попросторнее, чтобы годны были не только на чулок, но и на портянку. На еду не скупись деньгами, тебе в скором времени вышлю еще денег. Ты пишешь, что нужны перчатки, а ведь я тебе их вложила в шапку и пришила их к внутренней стороне булавкой, чтобы не выронить. Если они у тебя потерялись, то купи пока какие-нибудь, а с первой посылкой я тебе пришлю. Вообще, ты напиши., не стесняйся, целы ли у тебя вещи? И если что затерялось, то сообщи. Сейчас очень важно установить твое постоянное место заключения для того, чтобы переслать тебе все нужные вещи. Вместе с вещами я думаю послать и продукты, напиши, что всего нужнее. Как ты устраиваешься со стиркой белья? Смотри, не разведи насекомых. Ты очень мало пишешь о своей жизни, а нам хотелось бы знать подробнее. Опиши, как ты проводишь день, что ты ешь и где спишь. Теплое ли твое одеяло. Есть ли у вас баня?..

…Купи возможно скорее сапоги., когда ноги в тепле и сухие, то меньше шансов на заболевание.

Будь здоров, целую, жду с нетерпением письма. Твоя мама.

Сергей думал, как дать понять матери, что лагерь – это место, где нет выходных, где нельзя предсказать, где окажешься завтра, а работать, не промочив ноги, невозможно. О покупке сапог или одеяла здесь, конечно, можно было лишь фантазировать – заключенным наличных денег не выдавали. Лишь квитанции, расплатиться которыми можно было только на территории лагеря. Отвечать на вопросы родных представлялось бессмысленным, честные ответы не пропустила бы цензура, но в то же время хотелось найти способ не усиливать беспокойство. И он старался писать ответные письма так, будто все обстояло не так-то уж и плохо[24].

* * *

В лагере Шибанов оказался в двенадцатой роте, она состояла преимущественно из уголовников. Всего в стенах Соловецкого кремля было пятнадцать рот, каждая со своим контингентом. Управлял ротой командир, дисциплину поддерживали командиры взводов. Они укрощали строптивых, чинили суд и расправу, проводили обыски.

В шесть утра звонил колокол. Приносили кипяток, раздавали пайки черного хлеба. В семь часов