Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр
На этот раз нить лопнула.
Без громкого звука. Просто распалась в пальцах на сухую чёрную пыль и один серебряный волосок, который тут же свернулся, как мёртвая травинка.
Ран бросился к старшему.
Тот упал на колени, обнял волчонка за шею, прижал к себе, и я увидела, что он сам дрожит с головы до ног. Два ребёнка посреди снега: один в человеческом облике, другой в зверином, оба напуганные, оба слишком долго вынужденные быть сильнее, чем могут.
Селеста сделала шаг к ним.
С дороги раздался мужской голос:
— Госпожа, остановитесь.
Из-за рябин вышел воин Рейнара. Не из серых повязок Совета — в тёмном плаще ближней стражи альфы. Я не знала его имени, но видела раньше у ворот главного дома. Он держался на расстоянии, как я велела, но рука у него лежала на рукояти меча.
Селеста медленно повернула к нему лицо.
— Вы следите за мной?
— Я охраняю границу тропы по приказу альфы.
— Я не нарушала границу.
— Вы стоите у дома, куда вам велели не приходить без разрешения хозяйки.
Хозяйки.
Он сказал это спокойно, без насмешки, и Селеста услышала.
Её лицо стало таким холодным, что снег вокруг будто потерял белизну.
— Передайте Рейнару, — произнесла она, — что его бывшая жена только что едва не пострадала из-за дикого волчонка.
— Передам, что волчонка нашли у задней стороны дома с чёрной нитью на шее, — ответил воин.
Я впервые за всё утро посмотрела на него с настоящей благодарностью.
Селеста тоже поняла, что свидетеля уже не сделать слепым.
Она отступила. Не торопясь. Даже сейчас не побежала, не сорвалась, не потеряла достоинство. Сильная женщина. Опасная именно этим: она умела уходить так, будто сама решила закончить разговор.
— Ты ещё пожалеешь, Мира, — сказала она.
— Сначала пусть пожалеют те, кто запирал детей.
Она ничего не ответила.
Через несколько минут светлая фигура исчезла между деревьями.
И только тогда я поняла, что стою на коленях в снегу, без шали, с замёрзшими руками, а старший всё ещё держит Рана так крепко, будто боится: отпустит — и тот снова растворится в лесу.
— В дом, — сказала я. — Быстро. Оба.
Старший не спорил. Он поднялся, но Ран не пошёл. Серый волчонок прижался к земле, прижимая уши, и смотрел на крыльцо. На дверь. На меня. На старшего. Он хотел вернуться и боялся войти.
Я протянула руку.
— Ран, — сказала я тихо, пробуя имя. — Дом открыт.
Его уши дрогнули.
Я не стала подходить. Просто держала ладонь раскрытой, как тогда, когда пыталась не спугнуть малыша с его банкой.
— Тебя никто не потащит. Сам.
Он смотрел на мою руку долго.
Потом сделал шаг.
Ещё один.
Когда он подошёл, я почувствовала, как холодный мокрый нос коснулся моих пальцев. Легко. Почти невесомо. А потом Ран вдруг ткнулся мордой в мою ладонь и застыл.
Не доверился. Нет. До доверия было далеко.
Но выбрал мою руку вместо чёрной нити.
Этого хватило, чтобы я едва не расплакалась прямо в снегу.
В доме Ная уже держала у двери старое покрывало. Девочка стояла за её спиной, бледная, с зажатыми у груди руками. Малыш выглядывал из-под стола, прижимая к себе банку и лоскутного медведя. Когда Ран вошёл, он не бросился к очагу. Он остановился у порога, будто не был уверен, что имеет право переступить.
Дом решил за него.
Под порогом тихо щёлкнуло. На доске, где вчера я не замечала ничего, проступил слабый знак: маленькая звезда рядом с полумесяцем.
Ран опустил голову и вошёл.
Старший закрыл за ним дверь.
Ная завернула меня в другое покрывало, ругаясь шёпотом так, чтобы не пугать детей. Я села у очага, зубы стучали от холода, но внутри было странно горячо. Ран лежал у стены в зверином облике, укрыв морду лапами. Старший сидел рядом. Девочка подползла ближе к ним, но не касалась. Малыш всё же вылез из-под стола и поставил рядом с Раном свою жестяную банку.
Не отдал. Просто поставил рядом.
Это было почти чудом.
Через час Ран сменил облик.
Я не видела самого перехода. Старший закрыл его покрывалом, девочка отвернулась, Ная тоже. Я смотрела в огонь, потому что поняла: некоторые вещи дети должны переживать без чужих глаз. Когда покрывало зашевелилось, у стены сидел уже не волчонок, а мальчик лет пяти или шести. Худой, с серыми спутанными волосами, белым пятном на груди — теперь уже не шерстью, а светлой прядью на коже у ключицы, где темнел знакомый лунный знак. Глаза у него были те же. Испуганные. Очень тихие.
Он не говорил.
Но когда Ная подала ему чашку с тёплой водой и кусочек лепёшки, он взял сам.
Старший смотрел на него так, будто боялся моргнуть.
— Ран, — сказала я, не приближаясь. — Теперь я знаю твоё имя.
Он поднял глаза.
Не улыбнулся. Не кивнул.
Но пальцы на чашке разжались чуть-чуть.
После этого дом действительно начал оживать.
Не сразу и не красиво, как в сказках, где стоит взмахнуть рукой — и пыль исчезает, окна сияют, а в очаге пляшет весёлый огонь. Нет. Наше оживание пахло мокрой шерстью, подгоревшей лепёшкой, золой, сырыми половицами и холодной водой из колодца. Оно шло через кашель Наи от пыли, через мои замёрзшие колени, через старшего, который наконец позволил себе сесть не у самого люка, а у края лавки, через девочку, которая не закрыла уши, когда на улице хлопнула ставня.
К полудню мы поставили самовар.
Он долго сопротивлялся: кряхтел, шипел, выпускал тонкие струйки пара не там, где надо, и Ная заявила, что у него характер хуже, чем у Берта. Малыш под столом тихо хмыкнул. Совсем тихо, почти случайно, но мы обе услышали. Ная замерла с тряпкой в руке, а я так резко посмотрела в чашку, будто там было что-то важное, лишь бы не спугнуть этот первый почти-смех.
— Вот видишь, — сказала Ная самовару, продолжая тереть его бок, — над тобой уже смеются. Так что веди себя прилично.
Малыш спрятал лицо за банкой.
Но плечи у него дрогнули ещё раз.
Ран сидел ближе к двери под лестницей и всё время прислушивался. Он не ел с жадностью, как малыш. Не проверял всё, как старший. Не вздрагивал от звуков, как девочка. Он словно всё ещё был
