История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман
Они приехали из Минска навестить своего сына, который всю войну жил у маминого брата недалеко от площади Маяковского, в знакомой мне с детства квартире. Дядя и тётя провели всю войну в Минске – с первого до последнего дня оккупации.
Волей обстоятельств, готовя уроки, я просидел с ними в одной комнате в течении почти всего их визита. Мама была как-то сразу напряженной – она сидела с непроницаемым лицом, глядя на противоположную стену. Она задавала вопросы, а отвечала в основном тётушка. Дядя молча разглядывал фотографии на стене.
«Почему вы не уехали?» – спросила мама. «Ах, – воскликнула тётушка, – мы пытались, но ведь уже через неделю Минск был оккупирован…». «Но вы так одеты», – сказала мама, явно давая им понять, что их вид никак не гармонирует с событиями – оккупацией, войной, голодом… «Если бы ты знала, какие вещи валялись просто на дороге во время отступления, чемоданы с новыми вещами – чего только там не было – костюмы, бельё, обувь, даже детские игрушки. Люди бросали всё! Главное ведь было уйти!» Мама продолжала сидеть с таким же каменно-непроницаемым лицом, явно выражая недоверие всему, что говорила тётушка. «Вы знали о душегубках?» – спросила мама как-то неожиданно и отрешённо… «Мы не видели их, но… да, слышали об этом», – поспешила ответить тётушка. В этот момент вошёл мой отец – он увидел их, гневно сверкнув очками (до этого дня я уже знал, что стёкла его очков могут выражать человеческие чувства), повернулся и вышел из комнаты.
Я сразу понял, что тётушка лжёт. На дороге отступления Красной Армии и беженцев таких вещей быть не могло. Значит… Значит, это могло быть на дороге отступления, но не Красной Армии, а немцев! Меня ужаснула эта мысль, и я, извинившись, вышел во двор, где ещё довольно долго слонялся, стараясь угадать время, когда гости уйдут. Походив для верности ещё минут пятнадцать, я вернулся домой, где услышал возбуждённый голос отца: «Позор! Людей убивали на каждом шагу… на фронте… а эти! Ну и родственнички!» – гремел он.
Через некоторое время дядю всё-таки арестовали. Хотя ещё до приезда в Москву, они прошли первую «фильтрацию» после освобождения Минска, но теперь дядя попал в более широкую волну процессов «сотрудничавших с немецко-фашистскими оккупантами». В конце того же 45-го был открытый суд, и его осудили на совсем недолгий срок ссылки. Он подал апелляцию и сумел представить свидетелей, подтвердивших, что во время оккупации он, работая на табачной фабрике (где, по его словам, они с женой были заняты набивкой папирос), воровал табак для нужд партизан, оперировавших в Минской области. Как ни странно, но вскоре его освободили. Он снова приехал в Москву, на этот раз один, приехал навестить сына. Побывал он и у нас. Отец принял его нормально, вероятно уверовав, что раз суд его оправдал, значит всё в порядке. Дядя был мил, рассказывал мне о футболе – оказалось, что «до войны» (имелась в виду Первая мировая война) в России были отличные футбольные команды, игравшие по прогрессивной тогда английской системе «дубль вэ». Словом, отношения восстановились, и всё вроде бы шло хорошо.
Но в 1947-48 началась охота на отпущенных по истечению сроков заключения как довоенных, так и послевоенных – это были «повторники». Дядю снова арестовали. Теперь он ждал суда в тюрьме 7 месяцев. На суде снова выступали те же свидетели, плюс командир того самого партизанского отряда, который получал ворованный у немцев табак. Это был его лучший свидетель, сыгравший в новой ситуации важнейшую роль – дядю осудили на несколько лет ссылки в самой Минской области с правом возвращения в Минск после окончания срока ссылки. Жена его не была привлечена к суду вообще. И в ссылке он остался «советским служащим», и в общем не бедствовал.
Через некоторое время после смерти Сталина ему разрешили вернуться в Минск без каких-либо поражений в правах. По сталинским временам можно считать, что ему повезло. Интересно, что его сын, ставший крупным специалистом в области авиавооружения, никогда не был ни в чём ущемлён, и в самый разгар позднего сталинизма продолжал заниматься тем, чем занимался впоследствии всю свою жизнь. А в начале 6о-х дядя умер от инфаркта, едва достигнув 6о лет.
С тех пор прошло более шестидесяти лет, но та сцена их первого появления в Москве у меня не выходила из головы никогда. Почему? Что именно не давало мне покоя? Всё то же – вещи… Их шикарная одежда…
* * *
Мой дядя – брат мамы – русский. В этом нет ничего удивительного, я имею в виду нашу семью. Мама, младшая в семье, два её брата и сестра выросли в Витебске, где до революции евреи составляли более 52 % населения, русские, украинцы и белорусы – около 38 %, а остальным населением были обрусевшие немцы, литовцы, поляки и латыши.
Когда еврейское население России и Украины истекало кровью от хронических погромов, Белоруссия была, не в пример им, спокойным краем. За время жизни там моей мамы (она родилась в 1905 году) по её словам в Витебске не было погромов вообще – даже во время Революции и Гражданской войны. Бандитизм и всё сопутствующее революционным событиям – всё было, но не погромы.
Поэтому сразу после революции смешанные браки не только не были исключением, но стали массовым явлением – пали барьеры и молодёжь себя вела в этом вопросе вполне в духе времени. Среди гимназических друзей моей мамы почти все выходили замуж за евреев, молодые люди ещё недавно угнетённого меньшинства, часто женились на русских – сам климат отношений между жителями Витебска отличался от других мест империи – дети ходили в гости на еврейские праздники, особенно радуясь «Празднику кущей» – «Суккот». Даже процесс Бейлиса не внёс того напряжения, которым сопровождалась жизнь евреев Украины и России.
В 1927 году моя мама вышла замуж за моего отца, уроженца Херсона, и в Витебске больше никогда не была. Её старшая сестра, как и их мать, ставшая учительницей, всю свою короткую жизнь учительствовала в небольших городах Белоруссии и России. Старший брат перебрался в Минск, где стал «советским служащим». Он был очень гостеприимен, когда мои родители навестили его в Минске вскоре после своей женитьбы. Сам он женился вскоре после выхода замуж своей сестры – старшей сестры мамы – на родной сестре её мужа! Так неожиданно сплелись судьбы двух семей.
Война застала
