Пулеметчик Федя - Павел Смолин
— Записывай. «Опыт применения пулемётных саней, снего-ледовых укрытий и управления огнём по проводным средствам, организованный по инициативе штаба батальона…»
Зубец покосился на меня. Я смотрел в кружку. Имущество всегда штаб переживёт, а опыт — пусть хоть штабом едет, лишь бы доехал: до соседней роты, до дивизии, до какого-нибудь замерзающего расчёта, которому эти сани спасут смену позиции, а бруствер — голову.
А потом полковник поднял глаза на старшину связи:
— Управление огнём по проводу — это почему у вас не во всех ротах? Хорошее же дело.
Старшина связи не дрогнул ни одной жилой.
— Внедряем, товарищ полковник, — сказал он. — Поэтапно.
— Быстрее внедряйте. Вот же — внедрено и работает.
— Так точно. На этом опыте и учимся.
Уезжая, комиссия увозила: описание саней с чертежом (копию Калужский снял заранее, оригинал я не отдал бы и под трибуналом), рецепт бруствера, глицериновую науку, фразу Клюева без Клюева и гуся в списке передового опыта. Старшина связи задержался в дверях последним. Посмотрел на аппарат, на колодку с колышками, на Пилипчука, стоявшего над актами, как наседка.
— Я этого не видел, — сказал он. — Ничего этого. Понял, ефрейтор?
— Так точно. А чего не видели-то?
Он мучительно поискал слово.
— Ничего! — и вышел.
Клюев проводил его взглядом и спросил шёпотом:
— Это как понимать?
— Это, Клюев, называется капитуляция, — сказал я. — Первая. Запомни число.
Вечером в жилье было тепло и тихо. За стеной, при хлеве, нёс службу аттестованный пост звукового охранения; Машка относилась к соседу терпимо, как ко всему на этой войне. Гринюк доделывал ножку под новую табличку — «Пост № 3, сторожевой», для порядка.
Зашёл Ремез — без книжечки, что случалось реже комиссий. Сел, принял кружку, помолчал.
— Довнар. Ты понял, что сегодня произошло?
— Так точно. Опыт уехал в армию под чужой фамилией, связь капитулировала, гусь аттестован.
— Не то. — Ремез отпил. — Сегодня твою роту впервые смотрели не как окопы со людьми, а как хозяйство, которое работает. Это, ефрейтор, другой учёт. С этого учёта не списывают… — он поискал слово, — походя. Понял?
— Понял, товарищ старший лейтенант.
— Ничего ты не понял. Поймёшь, когда пополнение к тебе проситься начнёт. — Он допил, встал, у двери обернулся: — Клюеву объяви благодарность. От меня. За сугроб.
И вышел — а я остался сидеть над остывшим «сбором фронтовым» и думать, что показ мы сегодня отыграли на четвёрку, не выше.
Миша бы поставил на пять. У Миши полковник сам бы гуся по маршруту водил и слова бы ему подсказывал.
Но и на четвёрку — живём.
Глава 17
Утро было обычным, серым. Клюев ушёл в Избу наводить «жизнь» — подровнять бруствер, потоптать снег, поднять ветошь на жерди, — работа привычная, третью неделю без происшествий — и по Избе ударил пулемет.
Не миномёты, к которым мы привыкли, как к погоде. Три очереди, точно по амбразуре, с перекрытием, и четвёртая — по ходу сообщения, с упреждением, туда, куда побежит живой человек, если он в Избе был.
Клюев не побежал. Клюев упал в ход и полз, как учили, и пришёл к нам белый, с ушанкой в руке: ушанку он нёс перед собой, показывая, и в ушанке, в самом верхе, была борозда — аккуратная, сквозная, по меху.
— Я «жизнь» наводил, — крепко обиженным голосом пожаловался он. — А они — в меня.
Я не ответил. Я слушал.
С насыпи, издалека, пулемёт добивал по Избе короткими — и такт у него был: та-та… та-та… По двое. С оттяжечкой между парами, будто диктует — с расстановкой, чтобы записали.
Ушаково. Декабрьский арьергард. И вот теперь — здесь.
— Здравствуй, конкурент, — поздоровался я с насыпью. — Перевёлся, значит.
За сутки Калужский собрал на него всё, что можно собрать трубой и терпением.
Работал немец с трёх точек. Одна — у водокачки, в развалинах, вторая — под насыпью, где труба-водопропуск, третья — левее, у сгоревшей будки обходчика. Огонь — всегда две-три пары, и переезд; по вспышкам Калужский засёк все три за день, и то потому, что знал, что искать. Схему его «деревни» я нарисовал рядом с нашей, и получилось зеркало: у нас Изба, Баня, Сельсовет — у него Водокачка, Труба, Будка.
— Как у нас, — догадался Клюев, глядя на схему.
Ушанку с бороздой он теперь носил не снимая, как награду.
— Не как у нас. Это мы — как у него. Я эту школу видел дважды с той стороны и один раз — со спины, когда он уходил. Теперь свели вплотную. Сидим на одном поле, кочуем по одним правилам, слушаем друг друга. Только он думает, что учитель тут он.
— А кто?
— А это, Клюев, мы сейчас выяснять и будем. Экзаменом.
Ремезу я доложил сам, не дожидаясь, пока доложат снизу: на участке появился пулемётчик особой выучки, работает на упреждение, первым же огнём едва не снял номера расчёта. Ремез выслушал, посмотрел на схему с Водокачкой и спросил только:
— Справишься? Или просить у комбата миномёты?
— Миномётами его не взять, товарищ старший лейтенант. Он после второй пары уже в переезде. Его брать надо тем же, что он сам делает, только на полшага раньше. Дайте мне неделю и Сергу на две ночи.
— Серга не мой, Серга штабной.
— А вы у капитана Зубца спросите. Скажите — Довнар должок вернуть хочет. Он поймёт.
Вечером держали совет — весь расчёт, при схеме, при чае. Порядок у нас на советах был заведён такой: сначала говорят все, потом делаем по-моему, но говорят действительно все, потому что дурных мыслей не бывает, бывают недодуманные.
Шилов предложил первым и в своём жанре:
— А чего его выцеливать? Я ночью схожу и пулемёт у него унесу. Он без пулемёта кто? Никто. Пусть потом у своего старшины новый выпрашивает, а старшина ему: а где ж ты старый дел, растяпа…
— Лёжку его ты как найдёшь? Их три.
— По очереди, — не смутился Шилов. — Три ночи — три лёжки.
— Он в лёжке не живёт, он в неё приходит. Придёшь ты, а там пусто. Или не пусто — что хуже. Отставить. Хотя за размах — хвалю.
Калужский предложил дельное: не бить по всем трём точкам, а «выключить» две — доложить миномётчикам Водокачку и Будку как цели, пусть попортят, чтоб работать ему осталось из единственной уцелевшей.
