Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк
— Понял, — сказал Андрей.
— Что именно? — спросил Роман Игоревич.
Вопрос был ловушкой. В таких вопросах нет правильного ответа. Если скажешь много — оправдываешься. Если мало — тупишь. Если честно — увольняешься. Андрей посмотрел на экран, на кривой заголовок, на вытянутую картинку, на всех этих людей, которые сидели в дорогих креслах и делали вид, что обсуждают стратегию, хотя на самом деле присутствовали при маленькой казни одного уставшего человека.
— Что понедельник не задался, — сказал он.
Тишина была короткой, но сочной.
Кто-то прыснул. Не громко, почти беззвучно. Роман Игоревич перестал улыбаться.
— Остроумие оставим для курилки, — сказал он. — Продолжайте.
Андрей продолжил. Он говорил про показатели, аудиторию, воронку, динамику, хотя внутри него вместо мыслей лежала разбитая кружка и плавал старый кофе. Голос дрожал только первые две минуты, потом стал ровным, почти чужим. Он умел так. Всю жизнь умел. Внутри пожар, снаружи мужчина в мятой рубашке объясняет слайд номер семь.
После совещания он вышел в коридор и пошёл в туалет. Кабинки были заняты. В раковине кто-то оставил мыльную пену. Андрей встал перед зеркалом. Офисный свет делал всех людей похожими на подозреваемых. Он открыл кран, подставил руки под воду и вдруг заметил, что пальцы всё ещё слегка дрожат.
Телефон завибрировал.
Света: «В 13:00. Кафе возле твоей работы. Не опаздывай».
Мать: «Ты почему не отвечаешь? Я всю ночь плохо спала».
Незнакомый номер: «Андрей Викторович, просьба не затягивать. По квартире вашего отца есть документы, требующие срочного подписания».
А потом, поверх всех этих сообщений, всплыло новое напоминание. Он забыл, что поставил повтор.
Новая жизнь. День 1.
Андрей посмотрел на экран, потом на своё лицо в зеркале и вдруг почувствовал такую злость, что даже испугался. Не на начальника. Не на Свету. Не на мать. Не на мёртвого отца. На эту фразу. На её наглость. На то, что она каждый раз приходит чистенькая, бодрая, с бантиком, будто не знает, в каком доме живёт.
Он нажал «изменить». Хотел удалить. Палец завис над экраном. Потом он стёр «Новая жизнь. День 1» и написал другое.
Не сдохнуть до вечера.
Сохранил.
И вот это, как ни странно, прозвучало честнее всего, что он говорил себе за последние годы.
В обед он пришёл в кафе на семь минут раньше. Не потому, что стал ответственным, а потому что после утреннего унижения в офисе не мог сидеть за столом. Кафе называлось «Мята», хотя пахло там жареным маслом, мокрыми куртками и человеком, который только что разогрел рыбу в общей микроволновке. Андрей сел у окна. Заказал чёрный чай. Официантка спросила, будет ли он что-то есть. Он сказал: «Потом». Сам услышал это слово и поморщился.
Света вошла ровно в тринадцать. В бежевом пальто, с папкой в руке, с лицом женщины, которая долго училась не спасать. Она увидела его, кивнула и подошла. Не поцеловала в щёку. Они давно перешли в категорию людей, которым поцелуй в щёку кажется лишней бюрократией.
— Ты плохо выглядишь, — сказала она, садясь.
— Спасибо. Я старался.
— Я серьёзно.
— Я тоже. Ночью почти умер. Но неудачно.
Света посмотрела на него устало. Не испуганно, не нежно, а именно устало. Как смотрят на человека, который опять достал из кармана свою любимую сломанную игрушку.
— Андрей.
— Что?
— Не начинай.
Он хотел обидеться. Уже почти начал. Внутри даже поднялся маленький адвокат с портфелем: «Уважаемый суд, мой подзащитный действительно ночью испытал приступ, имеет право на сочувствие и горячий суп». Но Света открыла папку, и адвокат сел.
— Я говорила с юристом, — сказала она. — По квартире твоего отца всё хуже, чем ты думал.
— Я не думал.
— Вот именно.
Он усмехнулся, но Света не улыбнулась. Она достала листы. Квитанции. Уведомления. Какие-то копии. Слова прыгали: долг, срок, наследство, освобождение, задолженность, имущество.
— Там накопились платежи, — сказала она. — Плюс спор по помещению. Я не буду сейчас объяснять всё вместо специалиста. Тебе надо поехать туда, найти документы, подписать доверенность или самому заниматься. Но у тебя месяц. Даже меньше.
— Почему ты этим занимаешься?
— Потому что половина писем почему-то приходила на старый адрес, где я ещё числюсь в каких-то документах. Потому что твой отец когда-то вписал меня в контактные данные. Потому что ты семь месяцев не открывал почту. Выбирай любую причину, все мерзкие.
Андрей смотрел на её руки. У Светы были тонкие пальцы, короткие ногти без лака. Когда они жили вместе, он любил, как она держит кружку двумя руками. Ему казалось это домашним, почти детским. Потом эти же руки собирали её вещи в коробки. Тоже двумя руками. Аккуратно. Без истерики. Она вообще уходила из его жизни так, будто наводила порядок в шкафу: больно, но логично.
— Мне тяжело туда ехать, — сказал он.
— Я знаю.
— Не знаешь.
— Знаю, Андрей. Просто тяжело — это не план.
Он отвернулся к окну. За стеклом женщина в красной шапке кормила голубей, хотя на двери кафе висела табличка «Не кормить голубей». Голуби, в отличие от людей, плевали на инструкции открыто.
— Там его вещи, — сказал Андрей. — Куртка. Тапки. Этот дурацкий запах.
— У всех мёртвых остаются вещи.
— Спасибо за поддержку.
— Поддержка — это не всегда гладить по голове.
— А что же это?
Света закрыла папку и посмотрела на него прямо. Раньше этот взгляд приводил его в чувство. Потом стал раздражать. Потому что в нём было слишком много трезвости, а Андрей любил жить с небольшим внутренним перегаром — даже когда не пил.
— Поддержка — это иногда сказать человеку, что он семь месяцев сидит на полу перед закрытой дверью и ждёт, что дверь сама исчезнет.
Он хотел ответить резко. Сказать, что она ничего не понимает. Что у неё новая жизнь, новая квартира, новые простыни, новый мужчина, наверное, тоже есть, какой-нибудь спокойный, с нормальными анализами и приложением для бюджета. Но вместо этого он спросил:
— У тебя кто-то есть?
Света моргнула. Даже не удивилась. Скорее устала ещё на один этаж.
— Вот это сейчас важно?
— Мне важно.
