Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева
— Не плачь, мама. Не обижаюсь. Люблю тебя. И папу — того, кто будет. Ты родишь мне сестрёнку или братика. Буду за ними присматривать. Обещаю.
— А ты не исчезнешь?
— Всегда буду в твоём сердце, — она коснулась моей груди — не рукой, а взглядом. — Просто перестану приходить. Потому что тебе не нужно будет меня видеть. Ты будешь счастлива.
Она начала таять. Сначала руки, потом платье, потом лицо. Остались только глаза — серо-зелёные, как у меня — на секунду дольше. Потом и они исчезли.
— Не уходи, — прошептала в пустоту.
— Она всегда с тобой, — Яр подошёл, обнял, поднял с колен. — В сердце. В памяти. В каждом твоём счастливом дне.
— Ты видел?
— Видел. Она красивая. Как ты.
— Ты плакал? — спросила, замечая влажные дорожки на его щеках.
— Немного, — он не стал отворачиваться. — Пятьсот лет не плакал. А тут — размяк.
— Это любовь, — сказала. — Она размягчает даже демонов.
— Да, — он поцеловал в лоб. — Пойдём домой.
Возвращение. Спальня. Утро воскресенья. Проснулась в своей кровати. Солнце светило в окно, Кощей спал в ногах, свернувшись клубком, и тихо посапывал. Яр лежал рядом, обнимал за талию, его лицо было расслабленным, спокойным, почти детским. Крыльев не было — только шрамы на спине, которые целовала всю ночь.
— Ты проснулась, — сказал он, не открывая глаз.
— Ты тоже.
— Не спал. Смотрел на тебя. Ты во сне улыбалась.
— Мне снилась девочка.
— Знаю. Был там.
— Ты всегда там, где я.
— Всегда, — он открыл глаза, посмотрел на меня. Глаза — не алые, не янтарные, а золотистые, как ожог на запястье. — Последний день, Алиса.
— Последняя ночь, — поправила. — Ночь ещё впереди.
— Ты не боишься?
— Меньше, чем вчера. И гораздо меньше, чем позавчера.
— Это прогресс.
— Это ты, — провела пальцем по его губам. — Ты делаешь меня смелее.
— Это любовь, — он поцеловал палец. — Она делает нас обоих смелее.
— Ты моя истинная пара, — сказала. — Знала это ещё когда брызнула в тебя перцовым баллончиком.
— Правда? — он усмехнулся.
— Нет. Тогда думала, что ты маньяк. Но потом поняла.
— Что поняла?
— Что маньяки не пахнут мятой и дымом. И не смотрят так, будто я — единственная женщина на свете.
— Ты и есть единственная, — он притянул ближе, поцеловал в макушку. — Для меня.
Восемь утра. Кухня. Сообщение Лене. Яр варил кофе — в турке, с корицей, как люблю. Сидела за столом, смотрела на ожог — он стал золотым, ровным, без пульсации, и казался не проклятием, а украшением. Трогала его пальцем — тёплый, живой, будто маленькое сердце билось под кожей.
Достала телефон. Лена уже не спала — прислала голосовое, судя по времени, в шесть утра.
«Ну что? Как ночь? Ты молчишь, я волнуюсь. Марфа сказала, что слышала странные звуки сверху. Крылья, говорит, хлопали».
Написала: «У него крылья».
Лена ответила через секунду: «Фетиш года».
«Идиотка».
«Но ты улыбаешься. Я по голосу слышу».
«Я не говорила, я писала».
«Улыбка чувствуется даже в тексте. У тебя всё в смайликах. Значит, всё хорошо?»
«Хорошо. Завтра — решим».
«Завтра — победим. Кстати, Катя нашла в интернете какой-то древний обряд. С кровью. Но я пока не вникала. Скажу при встрече».
«Какая кровь?»
«Не знаю. Не пугайся раньше времени. Всё будет хорошо».
Убрала телефон. Яр поставил передо мной кружку с кофе.
— Лена знает про крылья? — спросил он.
— Знает. Говорит, это фетиш года.
— А что такое фетиш?
— Это когда тебя возбуждают нестандартные вещи. Например, крылья.
— А, — он задумался. — Тогда у тебя фетиш на демонов.
— У меня фетиш на тебя, — поправила. — Конкретного. С крыльями и без.
— Это приятно слышать.
Он сел напротив, взял за руку. Пальцы горячие, переплетённые с моими.
— Сегодня последний день перед ночью, — сказал он. — Что хочешь делать?
— Быть с тобой. Просто быть. Не думать о завтрашнем.
— Хорошо, — он поцеловал мои пальцы. — Тогда будем просто быть.
Десять утра. В гостях у Марфы. Спустилась на второй этаж. Марфа сидела на табуретке у своей двери, вязала носок. Серый, шерстяной, маленький — явно не для себя, не для взрослого. Рядом лежал ещё один — голубой, с белыми снежинками.
— Для кого это? — спросила, хотя догадывалась.
— Для будущего, — ответила она, не поднимая головы. Спицы мелькали в её руках с удивительной скоростью. — Для ребёнка-полукровки. Мальчика и девочки. Двойня, похоже.
— Какого ребёнка? — переспросила, хотя сердце ёкнуло.
— Какого-какого. Вашего. С Яром.
— У нас нет детей.
— Пока нет, — она подняла голову, посмотрела поверх очков. Глаза у неё были хитрые, но добрые. — Но будут. Вижу. Через год, может, через два. Ты родишь двойню. Вяжу им носки.
— Вы не можете видеть будущее, Марфа.
— Могу. Я кикимора, у нас дар. Не такой сильный, как у ведуний, но на носки хватает.
— Не верю.
— И не надо, — она протянула серый носок. — Возьми, спрячь. Пригодится. Через год вспомнишь мои слова.
Взяла носок. Мягкий, тёплый, пахнет шерстью и мятой — такими же травами, что сушатся у неё на лестничной клетке.
— Спасибо, Марфа.
— Не благодари. Лучше завтра не подведи. Не дай Купале победить. А то носки некому будет носить.
— Не подведу, — пообещала.
Поднялась к себе. Яр сидел на диване, читал книгу — ту самую, с гаданиями. Кощей дремал у него на коленях.
— Марфа вяжет носки для нашей будущей двойни, — сказала.
— Двойни? — он поднял бровь.
— Мальчик и девочка.
— Она уверена?
— Она кикимора. Говорит, что видит.
— Кикиморы иногда ошибаются, — он улыбнулся. — Но если нет... буду самым счастливым отцом на свете.
— Ты не демон, ты человек. Завтра — будешь.
— Завтра — да, — он закрыл книгу. — Если ты решишься.
— Решусь, — сказала твёрдо. — Обещала тебе. И себе. И девочке на Калиновом мосту.
— Тогда завтра победим, — он протянул руку. — Идём завтракать.
Весь день. Провели вместе. Не говорили о завтрашнем, не строили
