Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева
В дверь позвонили.
10:15. Прихожая.
Я пошла открывать, не глядя в глазок — думала, Лена или Катя пришли поддержать перед финалом. Или Марфа с очередной настойкой. Или курьер с пиццей, которую мы не заказывали. Открыла — и замерла. Пальцы сами собой разжались, ключи звякнули об пол.
На пороге стояла женщина. Она была красивой — не той красотой, к которой привыкаешь, а какой-то пугающей, холодной, как зимняя река подо льдом. Длинные чёрные волосы до талии, гладкие, будто мокрые, хотя на улице было сухо. Белое платье — подвенечное, но старое, истрепанное по краям, с серыми пятнами, похожими на следы тины. Глаза тёмно-синие, почти фиолетовые, без блеска, как у куклы. Босая, даже на холодной плитке лестничной клетки. От неё веяло холодом и сыростью, запахом тины и застоявшейся воды, будто она только что вышла из реки после долгого купания. Мои ладони вспотели, по спине пробежал холодок, волосы на руках встали дыбом.
— Алиса? — спросила она. Голос тихий, как шёпот под водой, с лёгким шипением, будто воздух с трудом проходит через горло.
— Да, — я инстинктивно отступила на шаг, вцепившись в дверную ручку. — А вы?
— Веда. — Она улыбнулась — одними губами, без тепла, и в этой улыбке было что-то скользкое, как рыба, выброшенная на берег. — Бывшая любимая Яра. Та, из-за которой он проклят.
Сердце пропустило удар. Я почувствовала, как кровь отлила от лица, как в висках запульсировало, как в груди стало тесно.
— Что вам нужно?
— Поговорить. Предупредить. Спасти тебя.
— От чего?
— От него, — она кивнула куда-то вглубь квартиры, и её длинные волосы колыхнулись, хотя ветра не было. — От того, кто тебя обманывает.
Яр появился из кухни. Увидел её — и застыл как вкопанный. Его лицо побледнело так, что шрамы на груди стали видны через белую футболку. Руки сжались в кулаки, на шее запульсировала жилка. Воздух вокруг него, казалось, нагрелся на градус.
— Веда, — сказал он. Голос севший, чужой, будто из другой реальности. — Уходи.
— Не уйду, — она шагнула через порог, не спрашивая разрешения, и я почувствовала, как температура в прихожей упала на несколько градусов. Кощей, сидевший на тумбе, зашипел и убежал в спальню. — Я пришла сказать правду. Которую ты скрываешь.
— Ничего я не скрываю, — он сделал шаг вперёд, заслоняя меня, но Веда даже не посмотрела на него.
— Врёшь, — она повернулась ко мне, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на торжество. — Ты думаешь, он тебя любит? Думаешь, если скажешь «люблю» — он станет человеком, а вы будете жить долго и счастливо?
— А разве нет? — спросила, чувствуя, как внутри поднимается паника. В горле пересохло, язык стал ватным.
— Нет, — она усмехнулась, обнажая ровные белые зубы. — Когда он станет человеком, ты умрёшь. Такова цена договора: жизнь за жизнь. Меня принесли в жертву вместо него, а теперь твоя очередь.
Я посмотрела на Яра. Он стоял, опустив голову, не глядя на меня. Его плечи обвисли, руки дрожали, пальцы нервно теребили край футболки.
— Это правда? — спросила, и мой голос сорвался на шёпот.
— Нет! — он поднял глаза. В них горело отчаяние — такое сильное, что мне стало больно. — То есть... был такой вариант. Купала хотел, чтобы я принёс тебя в жертву. Но я отказался.
— Когда?
— В первый день. Как только ты меня призвала. Он предложил: «Отдай её — и я сниму проклятие». Я сказал нет.
— И ты мне не рассказал?
— Боялся, что ты испугаешься. Что уйдёшь.
— Я бы не ушла.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что люблю тебя, идиот! — крикнула, и голос разлетелся по прихожей, ударился о стены, заставил Веду вздрогнуть.
Веда рассмеялась. Холодно, безрадостно, как звон льда о стекло.
— Какие трогательные речи, — сказала она, поправляя выбившуюся прядь. — Но он лжёт. Не только про жертву. Посмотри на его запястье.
Яр спрятал руки за спину. Я шагнула к нему, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как перед глазами плывут круги.
— Покажи.
— Алиса, не надо...
— Покажи, я сказала!
Он не двигался. Я сама схватила его за правую руку, развернула ладонью вверх. Пальцы у него были холодными — впервые за всё время. На запястье — там же, где у меня ожог — был такой же рисунок. Цветок папоротника, семь лепестков, переплетённые стебли. Но не золотой, как у меня. Чёрный. Чёрный, как уголь, как пепел, как сама Навь. Кожа вокруг была серой, мёртвой, безжизненной, как старая бумага.
— Что это? — прошептала, не в силах отвести взгляд.
— Знак договора, — ответила Веда. — Он не искал спасения. Он искал замену. Женщину, которая полюбит его, чтобы он мог отдать её в жертву вместо себя. Ты — не первая.
— Не слушай её! — Яр вырвал руку. — Это не так!
— А как? — я смотрела на него, не узнавая. Этот чужой, испуганный, лгущий человек стоял передо мной. — Объясни. Объясни, почему твой ожог чёрный, а мой — золотой.
— Чёрный ожог — это моя смерть, — сказал он. — Если ты не полюбишь меня — я умру. Если полюбишь — я стану человеком, но ты потеряешь память. Жертва не нужна. Купала передумал.
— Или придумал новый план, — вставила Веда, бесшумно скользнув в гостиную и усевшись в кресло, как королева на трон. — Он всегда так делает. Меняет правила по ходу игры. Яр это знает. Он просто надеется, что ты не узнаешь.
— Зачем тебе это? — я повернулась к Веде. — Зачем ты пришла?
— Потому что хочу, чтобы он страдал, — она улыбнулась, и в её улыбке была такая древняя, холодная злоба, что мне стало дурно. — Пятьсот лет он был моим. А теперь — твой. Я не могу этого вынести. Если ты выберешь его смерть — он умрёт, а я останусь с памятью. Если выберешь пустоту — он станет человеком, но ты его не полюбишь. Оба варианта — его страдание. Мне этого достаточно.
— Ты чудовище, — сказала я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.
— Я русалка, — поправила она. — Мы все чудовища.
11:00. Квартира Алисы,
