Не в свои сани - Юлия Борисовна Жукова
Звездолёт ушёл вверх, превратился в точку, точка растворилась в белёсом небе.
После отъезда девушек Дух ещё долго топтался на посадочном плато, словно пытаясь отследить невидимый пиксель на небесном экране. Кир ждал. Но когда потянуло вечерним холодком, не выдержал, хлопнул его по спине и молча повёл к канатной дороге.
В кабинке, когда верхушки сосен зашаркали по дну, Кир потребовал:
— Выкладывай.
Дух помолчал. Потом заговорил — медленно, как будто вытаскивал слова из-под завала:
— Вот что значит — она с Тигрэна? Как это вообще работает у инопланетян? Как они в семье живут, как принимают решения? Ты больше знаешь о них, ты среди них учишься. Скажи честно: у меня вообще есть шансы?
— Чё ты паришься, — пожал плечами Кир. — Взял бы и не пустил никуда. Видно же было, что она готова остаться.
— Нет. — Дух мотнул головой. — Это неправильно. У меня семья в руинах — не хочу и её разваливать. Она должна сама закрыть свои двери, нельзя эту ответственность на другого человека перевешивать, иначе я потом вечно буду виноват. — Он потёр лицо ладонями. — Я придумал кое-что, но… Я так далеко никогда не летал. Как оно там? Чего надо опасаться? Как одеться? Ты всё это знаешь — ну посоветуй!
Кир смотрел на него и не сразу нашёлся с ответом. Это было новое — видеть Духа вот так. Дух всегда казался человеком, который сам разбирается со всем на свете, в отличие от него, домашнего оболтуса. У Духа не было родителей формата танковая бригада за спиной, и ему пришлось стать самому себе танковой бригадой. А сейчас бригада сидела напротив, сжимала мозолистые руки и спрашивала, как одеться. Ох и зацепила же его малышка Мэй!
* * *
Родители рассматривали Ютту — горный загар, обветренные руки, болтающиеся на талии штаны и новые сапоги из натуральной кожи. Ютта видела, как они колеблются: то ли попридираться и покритиковать, то ли перед ними минное поле и надо звать сапёров.
— Ну и… в настолько запущенном состоянии их патриархат? — осторожно спросила мать. — Тебя хотя бы из дома выпускали? У женщин есть паспорта?
— Да я как-то больше с лошадьми общалась, — совершенно искренне ответила Ютта. — У лошадей патриархат цветёт, да-а…
— А санитария? — подключился отец. — Ты фильтровала питьевую воду? Там были условия для мытья?
— Мы ночевали в палатке и жгли костёр на кизяке, — мечтательно сказала Ютта.
Родители оторопело переглянулись.
Ютта смотрела на них и понимала: они ждали другого рассказа. Ждали, что она вернётся напуганная или разочарованная, привезёт ворох ужасов про дикую планету — и тогда всё встанет на привычные места, и можно будет с облегчением сказать «мы же говорили». Но она привезла счастье, мечты и надежды, а до того всю жизнь делала вид, что такие понятия с ней несовместимы, и родители понятия не имели, как теперь себя вести.
* * *
Мэй приехала домой и сразу, едва переступив порог, не останавливаясь и даже не забрав чемодан из машины, пошла прямой наводкой в папин кабинет — пока не растеряла решимость.
Она вошла без стука. Встала перед столом, даже не глядя в сторону стула.
— Ты можешь меня выгнать — это твоё право, — сказала она. — Но я нашла себе мужа, и другого искать не стану.
Отец медленно поднял глаза от документов. Помолчал.
— И кто он?
— Простой торговец.
— Что значит «простой»? Какой у него оборот в год?
— Не знаю.
— В смысле — не знаешь⁈ — отец бросил стилус и, похоже, наконец-то понял всю серьёзность ситуации. — Я ради чего тебя столько лет натаскивал⁈
— Прости, папа, — сказала Мэй сквозь сдавленное горло. — Этот актив прогорел.
Скандал всё равно случился — громкий, обстоятельный, с аргументами про положение, про репутацию, про вложенные средства, про то, что она девчонка и не понимает, как устроен мир. Мэй стояла и слушала. И впервые в жизни не чувствовала, что земля уходит из-под ног. Ей было страшно — но по-другому, не тем страхом, что раньше. Раньше был страх упасть и разбиться. А теперь — просто страх перемен. Но перемены — не всегда к худшему.
Отец, исчерпав аргументы, пошёл ва-банк: связался с муданжским императором с требованием разъяснений, как такое допустили, что его дочь спуталась с каким-то никчёмным мужиком. Ваш, мол, подданный, проведите разъяснительную работу. Мэй стояла у двери кабинета и слушала.
Странное дело: от ровного баса императора, доносившегося из динамика, ей становилось спокойнее. А его насмешливый тон её даже повеселил. Отец же, наоборот, стремительно тушевался — с каждой фразой его грозные претензии съёживались, пока не превратились в какую-то самоироничную просьбу — «ну вы же понимаете, отцовское сердце». В ответ он получил только вежливое недоумение:
— У нас на Муданге, знаете ли, взрослая женщина сама решает, за кого ей выходить, и вмешиваться в это — последнее дело, даже для императора.
Отец завершил звонок и сделал вид, что никакого ращговора не было.
Прошло несколько дней. Мэй никто не выгнал — но атмосфера в доме стояла такая, на обоях выступал иней, и она уже всерьёз подумывала, не сбежать ли самой. Дух и правда был постоянно на связи, как обещал, — но всё равно слишком далеко. К тому же он кормил её завтраками: какие-то туманные обещания, «потерпи ещё чуть-чуть», «скоро всё будет», — и Мэй разрывалась между верой и тем, чтобы впасть в отчаяние.
В то утро она вышла к завтраку. Папы за столом не было, а мама стояла, как вахтёр, в дверях.
— У него деловой партнёр, очень важный человек! — прошипела мама, хватая Мэй за локоть и разворачивая. — Иди немедленно переодеваться и краситься, ему нужно понравиться!
— Нет, — сказала Мэй, вырывая локоть.
Она не будет никому нравиться. Хватит. Нанравилась на три жизни вперёд. Она нарочно взъерошила себе волосы и стянула с плеча растянутый ворот старой майки — вот вам, любуйтесь.
Мать завелась с пол-оборота — орать она опасалась, так что перешла на угрозы, помянула и неблагодарность, и никчёмность, и что лицом Мэй не удалась, и фигура у неё костлявая, и в голове ничего нет…. Мэй уселась за стол и сидела неподвижно, гипнотизируя пустую тарелку. Тарелка была пустая неслучайно: мать нарочно велела слугам не подавать завтрак, чтобы легче было выгнать дочь прихорашиваться.
И тут дверь папиного кабинета открылась. Из неё вышел Дух.
А следом — папа. Лебезящий, радушный, разве что не подпрыгивающий. Он кинулся представлять:
— А
