Битва темных душ - Вероника Фокс
— Я еду в Норгкур, — произнесла я, и собственный голос прозвучал твёрже, чем я себя чувствовала, будто решимость пыталась обмануть и меня, и всех вокруг, скрывая дрожь внутри. — Немедленно. Если Веларису нужно расплести оковы — я буду рядом. Я сделаю всё, что от меня зависит. И я не уйду оттуда, пока Ивви не получит своё противоядие. Пока она снова не сможет улыбаться без этой горькой тени усталости в глазах.
Раум, всё это время стоявший у двери со сложенными за спиной руками, сделал шаг вперёд. В его фиолетовых глазах мелькнула тревога — глубокая, почти тёмная, — которую он старательно держал в узде, ради меня пытаясь казаться спокойным, собранным, надёжным. Но я видела, как она прорывалась сквозь эту сдержанность, как напрягались его плечи, как чуть сужались зрачки. Он боялся за меня. И от этого мне хотелось быть ещё твёрже — не ради гордости, а ради того, чтобы он мог хоть немного поверить: я справлюсь.
— Аврора, — произнёс он тихо, и в его голосе прозвучала та сдержанная настойчивость, с которой Раум говорил лишь о вещах, способных меня погубить. — Бруно движется. Его войска уже топчут границы, и коронация твоей сестры ближе, чем нам всем хочется думать. Каждая неделя, которую ты отдаёшь не войне, — это неделя, которую он забирает себе.
Я подняла на него взгляд — и, наверное, в нём было столько упрямой, почти стальной решимости, что Раум осёкся на полуслове. Ему не нужно было слышать мой ответ: он прочёл его в моих глазах ещё до того, как я открыла рот.
— Сначала семья, — сказала я, и каждое слово легло в тишину кабинета, как камень в фундамент — твёрдо, окончательно, без шанса на пересмотр. — Потом война. Я не стану королевой, которая бросает своих умирать, пока сама считает дни до битвы. Если я потеряю Ивви, я не прощу себе этого даже тогда, когда возьму трон Бруно. А трон, Раум, я готова отдать хоть завтра, если это спасёт хоть одного из тех, кого я люблю.
Раум молчал. Я видела, как в нём идёт внутренняя борьба: демон, обязанный служить своей королеве, яростно спорил с тем существом, которое давно уже перестало быть просто слугой — с другом, который знал меня слишком хорошо, чтобы не понимать, насколько бесполезна сейчас любая логика. Его плечи чуть напряглись, пальцы сжались в кулаки, а потом он медленно, будто преодолевая собственную волю, склонил голову. Спорить со мной было бесполезно — и он знал это лучше всех.
Дверь кабинета распахнулась с резким, чуть надтреснутым звуком и я обернулась, ожидая увидеть стражу или очередного вестника с тревожной вестью. Но на пороге стоял Надин.
Я невольно улыбнулась. Он ввалился в комнату так, будто этот дворец был его собственным домом — будто не было ни церемоний, ни титулов, ни тяжёлых решений, что висели в воздухе густым туманом. На сапогах песчаная пыль, хвост растрёпан, а на лице широкая, чуть насмешливая улыбка, от которой у меня всякий раз теплело где-то под рёбрами, словно пробивался сквозь холод первый луч солнца.
Торвин говорил, что он прибыл ещё утром, задолго до того, как мы с королём успели хоть что-то обсудить. И вот теперь Надин стоял на пороге, переминаясь с ноги на ногу, и явно тяготился вынужденным ожиданием — ему всегда было тесно в паузах и молчаниях, он рождён был для движения, для действия, для того, чтобы всё вокруг него жило быстрее.
— Ваше величество, — протянул он, склонив голову с нарочитой, почти театральной почтительностью, и в его голосе сквозила весёлая дерзость, которую я так ценила. — Вы, как всегда, прекрасны!
Я не удержалась от смешка и на миг тяжесть, сковывавшая плечи, будто чуть ослабла.
Он бросил косой взгляд на Раума, и тот лишь вскинул бровь — но промолчал. И я поняла: эти двое уже успели обменяться парой колких любезностей, пока я говорила с Торвином. В их молчании читалась привычная, почти семейная пикировка — та, что рождается не из вражды, а из долгого знакомства и взаимного уважения, спрятанного под слоями иронии.
Надин подошёл ближе, и я не раздумывая крепко обняла его. Этот парень стал для меня кем-то гораздо большим, чем просто союзник по сделке. И он ответил мне таким же крепким, почти медвежьим объятием, от которого у меня едва не хрустнули позвонки.
— Только не сломай меня, — проворчала я, чуть морщась, и он рассмеялся, наконец отпуская.
— Я так рад тебя видеть, Аврора! — выдохнул он, и в этом голосе было столько искреннего тепла, что оно будто согрело даже те уголки души, которые я давно привыкла держать в холоде.
Ещё совсем недавно я смотрела бы на такого, как Надин, с опаской, не верила бы ни единому его слову, искала подвох в каждой улыбке. А теперь… теперь я заново училась доверять — не слепо, но искренне. Это чувство разрасталось где-то под рёбрами. И мне вдруг показалось, что именно в этом и кроется настоящая мудрость, настоящее взросление — не в умении никому не верить, а в способности разглядеть тех, кому можно доверить самое дорогое.
— И с чем же ты пожаловал? — спросил Раум, буравя Надина взглядом, в котором смешивались скепсис и едва заметное облегчение — будто он был рад, что тот здесь, но ни за что не признался бы в этом вслух.
— Между прочим, я прямо с дороги, — фыркнул Надин, потирая плечо и чуть щурясь, будто всё ещё чувствовал на себе пыль долгих переходов. — Мои разведчики знают Западные Скалы так, как ты знаешь свою таверну — каждый камень, каждую тропу, каждый укромный уголок. И, — он перевёл взгляд на меня, и его улыбка вдруг стала мягче, почти нежной, — если ты собралась в Норгкур, тебе без меня не обойтись. Тебе нужна будет моя помощь.
— И почему я не удивлена? — спросила я будто бы саму себя.
— Потому что я не умею удивлять людей?
— Ну не знаю, не знаю, — ехидно улыбнувшись, я понимала, что Торвин давно приметил этот план. Точнее он знал, что я со стопроцентной вероятностью направляюсь обратно к Веларису. — Я очень люблю верить в то, что все вокруг мне чего-то недоговаривают.
— Аврора, — промырлыкал Надин и взяв мою руку в
