Красный код - Алексей Викторович Вязовский
Полк был кадровый, полнокровный — не то что тыловые, где на роту два бойца да писарь. Три стрелковых батальона, в каждом по три роты, а к ним, как водится, отдельный взвод пулеметчиков со своими «максимами» — гроза учений. Была полковая батарея — короткоствольные пушчонки на конной тяге, «полковушки», которыми артиллеристы форсили перед пехотой. Петро вспомнил команду связи с катушками да телефонами, конных разведчиков — лихой народ, гарцевали по гарнизону, задирали нос. Ну и сапёры куда я был приписан. Именно там находился мой секретный взвод. Были еще полковая школа, где из грамотных бойцов ковали младших командиров; и весь неизбежный тыл — кухни, обоз, лазарет, библиотека, склады…
Все подразделения базировались в Тирасполе, на окраине города, в «Красных казармах» — бывшей царской военной слободе. Плюс рядом были доты и дзоты укрепрайона, которые в ходе учений полк быстро должен был занять и отразить атаку подлого румына. Ну это было в сценариях тех учений, в которых участвовал Петро. Понятно, что другой конвертик в штабе, где полк, не обороняется, а наступает через Днестр в Румынию — никому не показывали.
Про командование Колыванов говорил с той смесью страха и любви, какая бывает у солдата к хорошему, но крутому начальству. Комполка, Олейников — из старых, ещё Гражданскую прошёл, мужик, по словам Петро, справедливый, но лютый: голос не повышает, а провинившийся сам бледнеет и падает в обморок. Хозяйство держит крепко, полк на хорошем счету в дивизии, чуть ли не первый по стрельбе и другим показателям. Комиссар, Шведко — этот, наоборот, говорун, любитель собраний и красного словца, вечно про бдительность и классового врага, но, по всему, безобидный. А вот особиста Петро поминал вполголоса и без имени, будто боялся накликать, — и от этого мне сразу сделалось знобко: с этим товарищем мне ещё предстояло тесное знакомство.
Но интереснее всего было то, что Петро, сам того не понимая, вывалил про мой собственный взвод.
Его во всём гарнизоне считали чудным, ни к селу ни к городу. Собрали недавно, минувшей осенью, не из молодняка, как обычно, а наоборот — сгребли по ротам старослужащих. Отобрали лучших — и тем оголили роты, отчего командиры до сих пор косятся и зубами скрипят. А что с этим взводом делать дальше — толком никто не знал. На стрельбах и маневрах он не с полком, и не с ротой саперов, сам по себе. Подчинение мутное — вроде и при полку квартирует, а команды идут из разведотдела дивизии. Ни в наряды его толком не суют, ни на хозработы, — берегут для чего-то, а для чего, ни Петро, ни, похоже, само начальство сформулировать не могли. Ходили слухи — то ли на границу их пустят, за реку, то ли ещё какая тайная затея. Красноармейцы промеж себя звали взвод по-разному, чаще насмешливо, а бойцы задирали нос: мол, мы не пехота, нас зря не гоняют.
Я слушал и мысленно усмехался. Вот оно как. Гуляев в штабе назвал это «сапёрно-маскировочный», по справке Тима — «зародыш спецназа», а тут, на земле, всё выглядело куда прозаичнее: непонятная команда старослужащих, которую сколотили под большую идею где-то наверху, спустили в полк и забыли объяснить, зачем. Классика. Хорошая новость — люди отборные. Плохая — они уже полгода варятся без дела и без ясной задачи, а хуже этого для красноармейцев нет. Мне их принимать, мне и придумывать, чем занять. Иначе, как говорится в военной пословице, «солдат без дела — потенциальный преступник».
Глава 32
Степь тянулась долго, однообразно и оттого убаюкивающе, и я уже начал клевать носом под ровное тарахтение мотора и нескончаемый говор Петро, когда впереди, слева от дороги, блеснуло.
Сначала я подумал — марево, обман зрения, разлитое по горизонту дрожащее серебро. Но чем ближе, тем яснее проступала вода — широкая, вытянутая вдоль степи, лежащая в низких берегах без единого деревца, только камыш стеной по кромке да редкие мазанки на дальней стороне.
— Кучурганський лиман, — с гордостью объявил Петро, будто лично его тут выкопал. — Гарний, га? Оце вода. Тут риби, ой как мнохо — хоч руками лови. Карась, тарань, сазан отакенний. — Он отпустил на секунду баранку, показал руками рыбину размером с доброго поросёнка, и полуторку тут же повело к обочине. — Ой… — Он перехватил руль, выровнял. — Мужики з села тут неводом тягнуть, а потом на базар в Одессу везуть. Живуть, не бидують.
Лиман шёл вдоль дороги долго. Вода стояла тихая, слепящая под полуденным солнцем, и по ней, у самых камышей, скользили птицы — цапли на длинных ногах бродили по мелководью, важные, как чиновники на прогулке, а над ними кружило, вилось, вскрикивало что-то белое, крикливое, чаечье. Пахнуло тиной, рыбой, гнилым камышом.
— Тут так, до самого Днистра, — Петро махнул рукой куда-то вперёд. — Вода, плавни… Ото тильки степ скинчиться — и почнеться сира земля, вербы, комари отаки, — он опять показал, на этот раз комара размером с воробья. — Кубло.
Солнце разошлось, по ощущением было градусов пятнадцать. В Москве еще небось снег стоит, сугробы, а тут… Я мысленно запретил себе вспоминать про Ольгу, повздыхал. Как жизнь то повернулась… Точнее игра. На всякий случай проверил почтовый ящик. Пусто.
Петро потянул носом, покосился на солнце, потом на меня.
— Товарищу командире, а шо, як станемо? Полудень, отам, за поворотом, верби над водою, тинь. Перекусимо трохи, коня железного остудимо. Га?
Я и сам был не прочь. Кости ныли от тряски, гимнастёрка прилипла к спине, а ящик радиостанции, который я всю дорогу придерживал между колен, уже порядком надоел своими пинками.
— Становись, — сказал я. — Только сначала глянем там все. Мало ли что…
— Та кому вона тут здались, — беззаботно отозвался Петро, сворачивая с дороги к купе старых верб, склонившихся над мелкой протокой. — Тут людей на версту нема.
Он заглушил мотор. Сразу навалилась тишина — плотная, звенящая, какая бывает только в степи в полдень: стрёкот кузнечиков, плеск воды в камышах, где-то далеко — колокольчик отбившейся коровы. Петро выволок из-под сиденья узелок, развернул на подножке: краюха хлеба, шматок сала в
