Записки разносчика сверчков - Юлия Геннадьевна Говорова
А сколько уютненьких московских дворов мы обошли! Бывают дворы, в которых, поверьте, ещё до сих пор землёй пахнет. Где дождь набирается в выставленные на улицу вёдра и тазы. Вода стекает огромным широким ручьём по переулку. И по водостоку этот дождь барабанил и наливался в ведро (ведро кто-то оставил на улице).
Люблю, когда на адресах попадаются такие дома: со старым подъездом, старым лифтом. Со старыми перилами. Со старыми почтовыми ящиками (ты старые сразу ведь узнаёшь).
Люблю, когда возле двери ещё остались крючочки – вешать сумки. Люблю двери со старыми звонками.
Мне это близко. Ну потому, что я тоже из эпохи, когда ключи ещё подвешивали тебе на верёвочке на шею. Когда не было ни домофонов, ни смартфонов. Когда подъезды ещё не были переименованы в секции. «А у вас какая указана секция?» – меня недавно на адресе спросили. И я, когда меня об этом спросили, растерялась. Какая секция? У меня ведь секция только настольного тенниса и ещё шашек (занималась в детстве).
Мой первый адрес, на который я привезла своего первого богомола, был в высотке. Не помню уже, которая у этого богомола была линька. Но помню, что я привезла его в контейнере. Эти контейнеры в магазине называются «соусницы». И я пошутила, что у меня богомол под соусом.
И вот я помню, что я привезла его в ту высотку. Какой-то там двадцатый этаж, окна от пола. И богомол посмотрел на Москву из новостройки. Почему-то именно это я запомнила: как крошечный богомол из своей крошечной соусницы смотрит на город. Но его потом, конечно, пересадили в террариум.
Хамелеоны, гекконы, эублефары и агамы во время разъездов со мной по адресам рассмотрели Москву из окон старинных особняков, полюбовались на панорамы, открывающиеся с новых высоток.
Даже не знаю, как определить моё сегодняшнее место работы. Федорино горе, когда Федора метлой разгоняет мадагаскарских тараканов? Или же это что-то древнейшее, библейское? С нашествием этой божьей напасти – саранчи?
А может быть, это монастырь Шаолинь с застывшими во время урока богомолами? Или же это какой-то оазис среди мрака, с предусмотрительно включёнными лампами подсветки?
Зоолог Оля специально сейчас включила фонарик. Она подсвечивает им и проверяет хамелеоньи и эублефаровы яйца «на оплод». И Оля подсвечивает фонариком скорпионов. А те светят. Их оболочка реагирует на направленный на них из фонарика ультрафиолет. У скорпионов оболочка способна поглощать этот ультрафиолет. И началось это всё, на минуточку, в четвёртый период палеозойской, неведомой нам эры.
Оля светит на скорпионов и светит. В ответ синее или немного голубоватое свечение.
А полозы на меня смотрят и смотрят с верхних полок. У нас на полках расставлены контейнеры, такие пластиковые и прозрачные коробки. И змеи в них, как правило, спят. Ну а проснутся – и начинают носами в дырки тыкать (в контейнерах просверлены дырочки для воздуха). Змеи просовывают в эти дырочки носы. И высовывают языки – по-научному это орган Якобсона. Соответственно, они меня языками изучают. Изучают! Уткнулись все и дышат, и дышат своими носами во все дырки.
Над полками висит календарь с отмеченными датами кормления змей.
Стоит коробка, в неё сложили сейчас змеиные шкурки после линьки.
И тут же банки, на которых написано: «Стерильно».
Отдельно лежит (и упаковка пока ещё не открыта) вазелин.
В стаканчике – большие пинцеты.
Висит открытка (не выяснила пока адресата) «С днём вампира!».
На стенку кнопочкой прикреплён листок из перекидного календаря огородника. С предупреждением о коварстве личинок плодожорки.
Между плодожорками и графиком кормления змей – фотография молодого Маяковского.
И рядом дезинфектор для рук («При работе с животными!» подписано).
И записка ещё – «Надо просексовать!». Сексовать – это определять пол у змей. К нашему зоологу Оле по этому поводу часто приезжают.
Ну и немного про замороженных мышей. Их нам привозит обычно некий Лёша. Какой-то он весь такой неказистый, неприметный. Даже не скажешь, что он, оказывается, мышиный король. Хотя откуда мы знаем, как выглядят мышиные короли?
Вот он приехал. И каждую мышку, перед тем как положить её в морозильник, Лёша взвешивает: опушонок это, голыш, бегунок, а может, бархат (и это всё названия мышей по мере роста).
Когда он взвешивает, то от волнения не дышит. Перевешивает по несколько раз и пересчитывает. И напоминает нам, конечно, кота, сладострастно взвешивающего на маленьких граммовых весах свою добычу.
Но для кота-мышелова этот Лёша всё-таки слишком тихий. Сам как мышка. И у меня к нему всегда было мало интереса. Ну привёз своих мышей и привёз.
А тут недавно у нас произошёл разговор в магазине: у кого кто дома живёт? Ну мы и стали перечислять: коты, кошки… И Лёшу из интереса спросили, так, из вежливости: а у тебя-то кто-то дома живёт (кроме мышей)?
И неприметный и даже, наверно, чрезмерно застенчивый Лёша нам ответил: а у меня дома, ребята, живёт сейчас геррозавр!
Мы обомлели. И посмотрели на Лёшу с уважением.
Такой скромняга, а живёт-то, живёт – не с котом, и не с собачкой, и даже не с крысой домашней. Оказывается, он приручил у себя в домашних условиях геррозавра! Это ящерица.
И зовут его (а у Лёши геррозавр – мальчик) Герасим.
«Сверчков несу сейчас в своём рюкзаке. Не тянет ноша!» Такими были мои первые японские хокку. «Пятнадцать сверчков меня сегодня сопровождают в дороге – легче путь!»
Я со сверчками и на МЦК, и в метро. Иду и еду. Сверчки поют, люди слышат, озираются. Долго думали, что это рингтон (я сейчас о пении). Потом их взгляды на мне уже чаще. Но всё равно они до конца не понимают: откуда этот удивительный звук? и почему в метро зимой поют сверчки?
А однажды у меня подобралась из сверчков какая-то особенно голосистая компания. Кочующая фольклорная группа разнотравья. Горланят. Я запихнула коробку под сиденье. А сверчки оттуда ещё больше и ещё громче поют. Из-под полы.
Проходим через рамки металлоискателя в метро, и у меня за спиной одновременно сверчки звенят и ключи от дома звенят. Иду по улице, и кажется, что у меня переносной радиопередатчик. А в нём лето.
Я, как в песне «Клинт Иствуд» знаменитой группы «Гориллаз»,
