Тарья берёт своё - Анна Ледова
Теперь настала моя очередь удивляться. Оказалось, что все маньси делятся на две фратрии — Пор и Мось, и деление это вовсе не территориальное. В той же Касымье жили и те и другие, хотя людей Пор было намного больше. Человеку непосвящённому одних от других никак не отличить, а вот сами маньси свою родословную накрепко знали и брачные союзы заключали только с человеком, принадлежащим другой фратрии — за этим следили строго. Учитывая общую малочисленность маньси, такая экзогамия имела смысл, а то бы все между собой в пауле перероднились.
Маась, жена старшего брата Тохты, как раз была пришлой женщиной Мось. А Енько, сестра Тохты, была Пор, как и всё остальное семейство Касыма-ойки. Сейчас я вспомнила: Маась никогда не ела и даже не притрагивалась к зайчатине, да ей и не предлагали, потому что зайчиха — один из тотемов народа Мось.
«А мы-то сами кто?» — спросила я из любопытства.
Но вопрос этот, как оказалось, волновал не только меня.
Тарья ответила. Но не сразу и не только мне.
Когда важных гостей разместили по чумам и нор-колам, а старейшины этого и других паулей во главе с Касымом-ойкой расселись в кружок вокруг очага, нас позвали. Долго рассматривали, качали головами, хмурили суровые лица. А Тарья лишь гордо вздёрнула голову. Какое там — потупить очи и держаться скромно, как незамужней девице её лет и положено!
— Сказывай, кто ты такова будешь? — наконец прозвучал и вопрос. — Откуда явилась? Зачем как руска говоришь?
— А такова я буду, что руска или маньси — это сама решу, — дерзко ответила Тарья. — А для прочих и того достаточно, что я своего деда внучка.
«Может, не надо? — обеспокоенно шепнула я Тарье. — Касым-ойка нас уже принял, зачем снова что-то доказывать? А ну как оскорбятся эти старики да нас снова выгонят? Не переигрываешь?».
И вдруг поняла: она и не играет. И не доказывает. А просто ставит перед фактом.
Старики недовольно заворчали, загудели — ишь, какая дерзкая девка выискалась! Хоть и шаманка, хоть и духи сильные за ней стоят, а проучить надо! А я подметила, как трое обменялись быстрыми взглядами с Касымом-ойкой.
— И кто ж дед твой, отчего он тебя не защитит? Почему у чужих людей живёшь? — проскрипел один из негодующих, сверля меня взглядом.
Тарья ответила ему таким же недобрым взглядом, в котором читался явный вызов.
«Тарья, ты что делаешь?» — уже не на шутку встревожилась я.
— Князь Ахтамак мой дед! — громко и во всеуслышание заявила Тарья. — И дух его во мне сильно гневается, что вы, старики, родовые клятвы забыли и чужому человеку в Сартынье нынче кланяетесь! Тот последнее у ваших людей отбирает, охотиться не даёт, торговать не даёт, а вы и терпите! А я Ай-Пыка прогоню и весь народ маньси свободным сделаю!
«…Тарья⁈.».
А заранее это обсудить или предупредить хотя бы⁈ Да твою ж вогульскую мать… Вот уж не было печали!
Глава 42
На мгновение в чуме повисла напряжённая тишина, а после взорвалась возмущёнными криками.
— Как девка смеет такое говорить! Место своё забыла⁈
— Не бывать такому, чтоб баба из чума нос высовывала, в мужские дела лезла!
— Так и отрубить тот нос, чтоб неповадно было!
— Поучить её, дурную, вожжами да к илию́рэм-ве́ли привязать, пускай всё стадо по ней протопчется!
Уважаемые старейшины как с цепи сорвались: крепко же их слова Тарьи задели. Повскакали с мест, брызгали слюной, трясли космами… Только Касым-ойка задумчиво крутил кольца на пальцах да переглядывался с оставшимися сидеть стариками.
Тарья ещё несколько секунд смотрела на учинённый ею же сыр-бор, а потом невозмутимо развернулась и вышла, спровоцировав новую волну проклятий — уже в нашу спину.
«Тарья!..».
Она с наслаждением вдохнула полной грудью свежий воздух. Весна, весна, не обманул вороний грай… После пропахшего дымом, несвежими шкурами и немытыми телами чума дышать было ой как сладко.
«Тарья! Это что вообще сейчас было? Ты-то лучше меня понимаешь, в какой скандал нас сейчас втянула! А если и впрямь выгонят? Ты же не думаешь, что в самом деле могла бы занять место деда?.. А если и думала, то убеждать надо было, аргументы приводить, а не молчать после! Вот и что ты теперь будешь делать⁈».
Тарья лениво потянулась, разминая плечи и руки. Потянулась к земной стихии, помяла её — податливую, как пластилин. Вытянула толстую неровную нить, зажгла световой шарик.
— А ничего делать не буду, — сказала как отрезала. — Сами придут и попросят.
И как в воду глядела.
Уже на следующее утро ещё более хмурый, чем обычно, Тохта отвёл нас в шаманскую полуземлянку. Остался и сам, хотя, судя по собравшемуся там контингенту, молодому охотнику делать там было нечего. А сидели там сам Касым-ойка, трое наших старейшин и трое пришлых — из тех, что вчера с шаманом переглядывались. Пространных речей вести не стали, лишь один пытливо уставился на нас и спросил:
— И что, не побоишься против кондинского князя идти?
— Я-то не побоюсь.
И с вызовом так на вопрошающего уставилась. Тарья красноречием тоже не отличалась, но и этого хватило. Одной короткой фразой она и свои намерения обозначила, и встречный безмолвный вопрос задала: мол, а вы-то сами?
Старейшины лишь хмыкнули и отпустили нас с миром. А теперь, как я поняла, оставалось только ждать.
Ай-Пыка не любили на всей Конде: больно уж жаден, жесток и мелочен. И ясак в последние годы непомерно вырос: это якобы русскому барину всё мало, вот с него, Ай-Пыка, он и требует, а уж тот со всех прочих. А если не заплатить, то Барятинский снова с грозной армией придёт да всех маньси под корень вырежет.
У многих к Ай-Пыку были личные счёты: кровная месть у маньси была обычным делом. Да только крепко безродный князёк в Сартынье окопался, одному не подступиться.
За каждую шкурку, за каждый туесок с ягодой, за каждую кедровую шишку удавится, а всё ж взыщет с подконтрольных ему паулей. А не взыщет — так угодья урежет, и в чужих землях теперь ни рыбачить, ни охотиться, ни оленей держать не моги.
Сам-то Ай-Пык — никто, пришлец. Подвернулся вовремя, взял за себя княжну Пилай и через это вроде как с покойным князем Ахтамаком сроднился. И с «русским барином» воевать не стал, а сразу перед ним расстелился, в
