Усилитель 4. Имперский триатлон - Алексей Урусов
Как она могла⁈ Как она могла⁈ Я же квартиру брал с расчётом, что мы в ней вдвоём жить будем. Я же две комнаты под детские выделил. Я детям нашим уже имена придумал. Я искал где ей учиться в Москве, или чем она заниматься будет, пока я учусь. А она…
Как она могла⁈
Что во мне не так? Шестьсот семьдесят пять, шестьсот семьдесят шесть… Дома, деревья, переход через дорогу. Я же в триатлоне не только для себя бился, но и для неё тоже. Для нас. А она… Тысяча триста семьдесят шесть, тысяча триста семьдесят семь…
Моё создание поделилось на уровни. На самом верхнем мозг просто наблюдал поступающую картинку, тупо фиксируя её и забивая оперативную память: летний Владимир — вечно спешащие люди, прогуливающиеся туристы, увешанные фотоаппаратами, дети, голуби… Дома, деревья, машины. На следующем уровне сознания я терпеливо считал шаги, периодически сбиваясь и начиная счёт заново. Еще ниже — повторял слова из иностранных языков, спрягая и склоняя, перечисляя исключения и читая стихи.
Все эти слои были нужны мне для того, чтобы не заглядывать на самое дно своего сознания, где бился в конвульсиях ответ на вопрос — клокотала какая-то мысль, но не могла пробиться сквозь защитные бастионы, выстроенные моим мозгом.
Иногда мне сигналили. Видимо, я нарушал правила движения. Кто-то что-то кричал или толкался. Я бормотал извинения в ответ, но не знал даже толком — за что: я видел лишь полурасплывшиеся лица, кричавшие мне что-то нечленораздельное; слышал какофонию уличных звуков, изредка врывавшихся в мозг чем-то особенно громким, что так и оставалось просто шумом, который невозможно было воспринимать за осмысленные фразы.
Как она могла? Я зеркало не решился даже купить, там с полочками и ящичками всякими, и хотел, чтобы какое понравится, она сама выбрала; и всю спальню обставила сама, по своему вкусу. А она выбрала… его. Восемь тысяч пятьсот сорок два, восемь тысяч пятьсот сорок три…
Я шагал и шагал вперёд. Точнее, не вперёд — а куда глаза глядели, периодически поворачивая на улицах, если путь мне перегораживала толпа или автомобиль. Менял направление, чтобы только не останавливаться и продолжать счёт. А оказавшись на площадях, проходил их насквозь и направлялся куда придётся.
Меня снова толкали, но так, не сильно; снова дёргали за рукав. Я не обращал внимания и продолжал идти.
Неожиданно я остановился.
ГОРОД ЗАКОНЧИЛСЯ!
Дальше идти было некуда.
НЕКУДА ИДТИ.
Справа и слева молчаливыми колоннами высились многоэтажки. Впереди было поле, которое расчистили для предстоящего строительства, и оно было покрыто уродливыми язвами от работы землеройной техники и глыбы ярко-красной, ещё не просохшей глины были напластованы кусками красного свеженашинкованного мяса. Вдалеке виднелся лес и солнце медленно уходило за горизонт.
ДЕНЬ ЗАКОНЧИЛСЯ!
Солнце, как это часто бывает на закате, превратилось в багрово-кровавый блин, который упрямо наползал животом на устремившиеся вверх пики башенных кранов начинающейся новостройки и так и оставшиеся торчать на строительной площадке стволы недокорчёванных деревьев. Запад был окрашен в огненно-бурые тона и казалось, что эта краснота была кровью, растекавшейся из проколотого солнца. Ему, наверное, больно сейчас, как и мне.
СОЛНЦЕ УМИРАЕТ!
Остановившись, я перестал считать и повторять слова, картинка не менялась. Мозг освободился от работы. И боль, которую я всё это время загонял внутрь хлынула в меня неудержимым потоком, разрывавшим меня на куски вопросом: как она могла⁈ И она, эта боль, не встречая больше преград, властно разбросала плиты и запоры, которыми я отгораживался от глубин своего сознания. И эта бездна наконец отрылась; я с удивлением заглянул туда и навстречу, из самой преисподней, из чёрно-коричневой, клокотавшей в нетерпении жижи, скопившейся на дне, вынырнула такая своевременная и правильная мысль, подсказавшая решение всех проблем и уложившая все события не только последнего времени, а и вообще — все, в логичную и последовательную схему:
ЖИЗНЬ ЗАКОНЧИЛАСЬ!
Я огляделся по сторонам. По-новому. Кровавый шар всё так же лениво сопротивлялся, но наползал на торчащие краны. Солнце круглое — как ноль.
И это всё потому, что я — ноль.
Поднёс руку к лицу, поняв, что что-то ею сжимаю. Оказалось, порвав конверт с билетом на бал и купоном на шитьё платья в императорской мастерской, в урну я выбросил только половину, а вторую половину конверта так и носил, смяв в руке. В глаза бросились две строчки — остатки надписи «…в…0.00». Тройной ноль.
ЖИЗНЬ ЗАКОНЧИЛАСЬ…
Как она могла!
Покрутив обрывок, я поплёлся к скамейке, стоявшей около дома. Бросив в урну смятый конверт, устало поднял голову: серо-грязная, недавно построенная многоэтажка, ровными гранями устремлялась в небеса всеми своими шестнадцатью этажами; с близкого расстояния мне даже показалось, что она немного изгибается вперёд, как трамплин в бассейне…
ТРАМПЛИН!
Кто сказал, что люди не летают?
Очень даже летают.
Но только один раз…
Я медленно побрёл к дому: выход на крышу обычно в первом подъезде делают. А если закрыто, думаю, у меня хватит сил выдавить замок. И кроссовки надо будет снять; дорогущие, хорошие, может и пригодятся кому. Вряд ли пацаны, живущие в этом районе, видели такие кроссовки, не говоря уж о том, чтобы их носить. И часы положить туда же — обменяют на машину. Странно, какая походка у меня — шаркающая. Как будто постарел за один день.
Крым. Южное побережье.
В последнее время цесаревич Александр всё чаще задумывался о жизни. Не так, как раньше — ещё пару лет всё было просто и понятно, и в целом к жизнеустройству у него претензий не было. Хотя и тогда у него возникало немало вопросов, ответы на которые он не находил, но относил это на свой юный возраст и недостаточный опыт. А буквально наделю назад всё изменилось — после триатлона он застал отца врасплох и тот толком ничего не смог ему ответить. И чем дольше думал об этом разговоре Александр, тем больше понимал, что не всё так просто: в это непонимание укладывались и неожиданные слёзы мамы с резкими претензиями папе, и какие-то
