Усилитель 4. Имперский триатлон - Алексей Урусов
Цесаревич стоял на краю обрыва на мысочке небольшой бухточки, которую они с друзьями нашли, когда ходили на яхте вдоль побережья Крыма, и свежий морской бриз беззастенчиво трепал его короткие волосы.
Охрана держалась на почтительном расстоянии, с разных сторон обеспечивая безопасность юного наследника престола.
Чайка, пролетавшая мимо, резко, почти отвесно, сорвалась вниз. Цесаревич Александр сделал ещё шаг вперёд и увидел, как коснувшись воды, она схватила маленькую рыбёшку и заскользила над голубой гладью.
Каждый ест другого, чтобы выжить. Но многие жрут не от инстинктов или голода, а для того, чтобы жировать, беззастенчиво отбирая последний кусок хлеба у других. И ничего другого, кроме, как жрать ближних — не умеют. И вся жизнь будет такой же — битвой приближённых за кусок пожирнее; в недоговорках, лжи, интригах, подковёрной борьбе; большинство стремится поближе подобраться к будущему императору не для пользы государству и народу, а чтобы оказаться на вершине пищевой цепочки…
— А вот так: чтобы простор, ветер, брызги в лицо — не будет никогда, — с грустью подумал Александр.
— Странно. Мне неожиданно стало так тоскливо и одиноко, — подумал он, глядя вниз.
Цесаревич негромко напел свою любимую песню: — След мой волною смоет, // А я на берег с утра приду опять. // Море, ты слышишь, море, // Твоим матросом хочу я стать *.
— Наверное, потому что не понял меня дед. Не одобрил. А может, я был не слишком убедителен. Не бывать мне матросом.
— След мой волною смоет, — почти неслышно прошептал Александр…
* «Море, ты слышишь, море». Песня из кинофильма «Свистать всех наверх» (1970 г.), стихи М. Пляцковского, музыка А. Зацепина.
Владимир. Окраина города.
Я приоткрыл дверь, и из подъезда многоэтажки пахнуло спёртой духотой, как из преисподней — уходящее солнце успело разогреть кирпич и бетон, и теперь они щедро отдавали тепло. Я придержал дверь — молодая девушка аккуратно выкатывала коляску, в которой тихонько попискивал ребёнок.
— Спасибо, молодой человек, — вежливо улыбнулась она мне. Но взглянув на меня, умолкла и пугливо отшатнулась.
Вот. Уже и люди от меня шарахаются. А если бы она знала, что я — ноль? И любая девушка, узнав, будет шарахаться — ни одна не захочет, чтобы её дети тоже были нулями.
Как она могла⁈ Я же жизнь на годы вперёд расписал. Я бы лошадкой для наших детей был.
И я ведь был, как этот пацан в коляске, таким же грудняком, который тихо или громко попискивал в кроватке. И что такое мои родители знали про меня, что решили избавиться? Что я — ноль? Или даже что-то большее? Что-то более страшное? И что может быть страшнее и позорнее, чем быть нулём в мире, где ты один такой? Единственный ноль в мире, где у серийных убийц, клятвопреступников и извращенцев есть хотя бы несколько единиц магической силы! Ну, теперь уже всё равно, никто не узнает…
Я ступил на лестницу. Пять, шесть, семь… Поворот. Лето закончилось. Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать… Город закончился.
Поворот. Восемьдесят шесть, восемьдесят семь, восемьдесят восемь…
— Бабушка, бабушка, а может, мы сначала до киоска сходим и сразу мороженое купим, такое, с двух сторон вафелька; пока тепло и съедим, а то вечером похолодает, и будет не так вкусно, — навстречу по лестнице бодро спускался пацан, державший в руках машинку и совок, а следом за ним торопливо семенила старушка. Бабушка что-то ласково проворковала в ответ, но что она ответила, я не расслышал — они уже далеко внизу.
Не будет у меня такого шустрого пацана. И бабушка — это ведь всего лишь постаревшая мама: её бы у моих детей в принципе не было — неизвестно кто моя мать и что они с отцом совершили такое запретное, что я нулём уродился. И мне нельзя детей иметь — чтобы они потом не мучились всю свою жизнь. И когда в пятилетнем возрасте в наш приют приезжали выбирать ребёнка, меня не взяли. Повезло Серёжке — он был не самым умным и разговорчивым среди нас, но самым бойким. Мы все его поздравляли, и все завидовали…
Мне просто не повезло; а взяли бы они меня и потом оказалось, что я — ноль! Жизнь закончилась. Триста тридцать три, три тридцать четыре…
И потом: время — оно же растяжимое. Много ли было впечатлений за жизнь у этой бабушки? Люди иногда годами живут однообразно, однотонно, без событий и впечатлений: дом-работа-дом; телевизор-смартфон-телевизор. У меня жизнь била ключом. Может, я просто слишком спешил жить и выбрал все жизненные ситуации и события, что были мне отведены? Все, до капли. Как капли крови у солнца — оно ведь не умирает, пока все его капли не вытекут, а как вытекут — солнце умрёт. И поэтому, выбрав весь объём событий, моя жизнь закончилась…
Этажом ниже с несильным скрежетом остановился лифт; послышался шум раздвигаемых дверей и торопливый женский голос: — Серёженька, как доедешь, позвони, чтобы я не беспокоилась. А то вдруг что…
— Мама, тут ехать-то пятнадцать минут. Ну что может быть?…
Женщина ещё что-то сказала, но её слова совпали с грохотом сдвигавшихся створок лифта и началом его движения, и я не расслышал, о чем шла речь. Парень тоже крикнул в ответ что-то короткое и бодрое…
Пятнадцать минут ехать, в самом деле — что может быть? И у меня не может ничего быть. И вообще все проблемы исчезнут… Не помню уже, когда у меня так было — чтобы не приходилось решать проблемы и они не нарастали изо дня в день. Шестьсот шестьдесят пять, шестьсот шестьдесят шесть…
Выход на чердачный этаж и на крышу оказался не заперт: небось, к зиме коммуникации готовят. Осень скоро. А там и зима.
Лето закончилось.
По вертикальной металлической лестнице поднимаюсь в маленькую надстройку на крыше и через квадратную дверцу выбираюсь на тёплый рубероид. Присев на порожек, снимаю кроссовки и ставлю их
