Кэшбэк с Того Света - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
— Не жуётся, — прошептала она. — Илтани, оно не жуётся. Там внутри пусто.
По доске тянулась новая строка:
«ВНЕШНИЕ ВОЗДЕЙСТВИЯ: исключить. Система изолирована».
Килили стояла лицом к зеркалу и не оборачивалась. Зеркало тоже стало доской, и на нём, поверх её отражения, чей-то почерк выводил слово за словом. Гоша разглядел только последнее: «…не значится». Плечи под тренчем дёрнулись, как от пощёчины.
Из макета на подносе повалил пар.
Серебряная игла, торчавшая из основания башни, побелела. Не потемнела, а именно побелела от острия к ушку, стала матовой и хрупкой на вид.
Глиняная башня, единственная уцелевшая, приподнялась над подносом на палец. Постояла и вросла обратно, и от неё по паркету гостиной пошла трещина, точь-в-точь такая же, какая неделю назад шла по подносу.
Скрип мела оборвался.
На главной стене, там, где висел портрет какого-то предка, которого Гоша про себя звал Дедом, буквы легли крупно, каждая с ладонь:
«АУДИТОРИЯ № 1. ВАВИЛОН. СПИСОК ГРУППЫ: 7 ЧЕЛ.»
Строчкой ниже, мельче и ровнее:
«Явка обязательна. Опоздавших не ждём».
И ещё ниже, совсем мелко, почти нежно, так пишут в конце контрольной, когда работа проверена:
«Кто пришёл раньше времени, получит вопрос сверх программы».
Двустворчатые двери гостиной, дубовые, тяжёлые, которые двенадцать лет открывались только наружу и только по слову Старшей, распахнулись внутрь.
За ними не было привычной прихожей. Вместо неё тянулся коридор, длинный, с линолеумом в заплатках и мраморными ступенями в конце. Ряд одинаковых зелёных дверей уходил в перспективу, и над каждой горела люминесцентная лампа с тем самым «бзззз», от которого хочется бросить учёбу на втором курсе.
«Я говорила», — сказала Намтару. — Хюбрис. Воздаяние за гордыню'.
Никто не засмеялся.
Илтани висела в своих двух миллиметрах над треснувшим паркетом, и лицо у неё было такое, какое Гоша видел один раз в жизни: когда она заваривала чай и вода оказалась не той температуры.
Она медленно, очень медленно повернула голову к коридору.
А Гоша стоял с подносом, на котором таял беззвучный лёд, и ловил себя на дикой, стыдной мысли.
Из коридора пахло сосисками в тесте. Илтани смотрела в коридор, и коридор словно смотрел в ответ.
— Никто туда не идёт, — произнесла она, не оборачиваясь. — Гоша, двери. Каруми, книгу закрой, он умеет читать с расстояния. Эрранти, подними свой утюг, он пригодится. Килили, отойди от зерка…
На слоге «ка» звук выключился снова.
В первый раз он пропал, как пропадает свет, когда выбило пробки. Теперь его вынули из комнаты с корнем, вместе с гнездом, и на этом месте осталась дыра.
Камин перестал трещать. Пламя в нём стояло, как нарисованное.
Эрранти как раз наклонилась за утюгом и подняла его, но чугун вывернулся из перчатки, которая больше не грела, и полетел вниз. Гоша видел, как он ударился о паркет, подпрыгнул, лёг на бок. Ни звука, ни дрожи в половицах. Словно утюг упал в фильме, у которого сломали дорожку.
…За три километра отсюда, в ларьке голова в банке зарылась лицом в укроп, а рыжий кот прижал уши и полез под кассу. Но об этом в особняке никто не знал, да и знать было некогда.
Сёстры изменились.
Каруми только что сидела, поджав под себя ноги, и вот уже стояла, чуть пригнувшись, с растопыренными пальцами, и золото на ней не гремело, потому что ничего не гремело.
Шамхат соскользнула с подлокотника на пол, на четвереньки, словно животное. Гоша впервые понял, зачем у неё такая спина.
Экемми оскалилась из-за воротника. Экемми, которая последние триста лет открывала рот только для того, чтобы туда что-нибудь положить.
А Намтару подняла голову.
Оторвала затылок от бархатной подушки и приподнялась на локте, и теневые слуги замерли с веерами так, будто их выключили. Зашитые веки повернулись к центру гостиной, и золотая нить в них натянулась.
Рубин на груди Каруми забился.
Три коротких вспышки, три длинных, три коротких, и каждая вспышка резала глаза, как сварка, но щёлкать ему было нечем. Камень орал в пустоту.
Первым сдался макет.
На подносе среди глиняного крошева торчала башня с иглой в основании. Гоша увидел, как игла дрогнула, качнулась и полезла наружу. Не сама вышла, а выдавилась, миллиметр за миллиметром, как заноза из ладони, и из прокола вокруг серебра проступила красная кайма.
Звук вернулся именно в этот момент, и первым, что он принёс, было чавканье.
Игла вышла с влажным хлюпом и упала на поднос. Переломленная. Не погнутая, как та, что Килили спрятала за манжет, а сломанная надвое, аккуратно, как карандаш о колено.
Из прокола ударили красные чернила, густые, того самого цвета, каким ставят двойки на полях. Они хлынули на поднос, перелились через край и потекли по дубовому столу, вздуваясь пузырями.
В пузырях пульсировал свет.
Гоша разглядел знак минуса, длинный и жирный, во весь стол. Рядом наливалось кровью слово «НЕУД». Чуть в стороне, аккуратно, как замечание на полях: «СМ. СТР. 402».
— Он проверяет нас, — сказала Каруми, и её голос прозвучал впервые за минуту. — Как контрольную. Он нас проверяет!
Стены завизжали.
По венецианской штукатурке, по шпалерам побежала белая черта. Ровная, широкая, меловая. Она шла от угла к углу с тем звуком, с каким ноготь идёт по доске, и Гоша заткнул бы уши, если бы руки его слушались.
За первой чертой легла вторая. Потом дуга, огромная, циркульная, с центром где-то за потолком.
Кто-то чертил прямо по гостиной, и рука у него была размером с дом.
— Он строит систему координат, — Килили отступила от зеркала. — Внутри моего дома. Он строит оси внутри моего дома!
— Внутри нашего, — уточнила Каруми.
— Не время!
У входа стояли две колонны. Розовый мрамор, витые, привезённые из Пергама вместе с половиной библиотеки, и Илтани лично выбирала для них место.
Меловая линия прошла через обе.
Колонны схлопнулись. Гоша не нашёл другого слова: они не рухнули и не рассыпались, а сократились, как сокращают дробь, когда сверху и снизу стоит одно и то же число. Только что были, и вот на их месте стоит воздух, а на паркете остались два круглых пятна, в которых не было ничего. Не темнота, не дыра, а именно ничего, и глаз соскальзывал с этих пятен, как с мокрого льда.
Один из слуг закричал.
Молодой, из последнего
