Выбор сделает Мальвина - Татьяна Миненкова
Пальцы все равно дрожат и не слушаются. Злосчастная пуговица на вороте снова и снова выскальзывает, не собираясь поддаваться. Словно это не у Семенова протез, а у меня, причем вместо обеих рук. В очередной раз упустив пуговицу, я чертыхаюсь, и Костя осторожно поднимает мое лицо за подбородок, заставив на себя посмотреть.
Зря это он. Слёзы снова застилают глаза, и я тону в его взгляде как в бездонном озере. Но и с Семенова слетает маска бесстрастности. Хрупкий лед самообладания расходится паутиной трещин, сверкающей и поразительно красивой, а мы оба одновременно без сопротивления идем ко дну.
— Не могу, — обессиленно шепчу я, отводя взгляд, и эти слова вообще не про пуговицы.
Колени подкашиваются. Я делаю шаг назад, упираюсь спиной в столешницу. Костя мгновенно оказывается рядом, придерживает за талию. Склоняется ниже, выдыхает:
— Я тоже. — И ведь он тоже сейчас не про пуговицы. — Хочешь, чтобы я ушел?
Качаю головой. Мало того, что хрипловатый голос полностью выжигает остатки разума, так еще и вопрос донельзя идиотский. Видит же, что хочу я совершенно другого. Хочу, чтобы Семенов остался и вообще никогда-никогда никуда не уходил. Но я слишком разбита и расстроена, чтобы его переубеждать, а усталость намертво въелась в каждую клетку. Костя слишком хорошо понимает меня, чтобы этого не замечать. И он замечает. Произносит тихо:
— Я рядом.
Семенов не добавил слов про «сейчас и всегда». Не стал лгать. Широкая ладонь поднимается выше по позвоночнику, обжигая сквозь халат, тяжелеет достигнув плеча. Я окончательно перестаю соображать и ощущаю себя безвольной куклой в Костиных руках. Слишком много тактильности для одного утра. Лимит превышен. И я сама неосознанно тянусь к Семенову, желая быть еще ближе, закрываю глаза, бормочу еле слышно:
— Зачем ты пришел?
Это по-настоящему важно. Если он уже пересилил себя, выбравшись за невидимую стену, значит ничто не мешает остаться, разве нет? Костя оставляет мой вопрос без ответа, словно я могу догадаться сама. Но я не в том состоянии, чтобы до чего-то догадываться. Мозг вообще работает на один процент из ста, планируя вскоре окончательно отключиться. Думать и принимать решения за него будет тело, оно только этого и ждет.
В груди трепещет и потрескивает жар, сильнее, чем в пылающем калининградском офисе. Когда Костя бережно ведет своими губами по моим — дает последний шанс передумать, я отвечаю — целую его в ответ. Дыхание тяжелеет. Я растворяюсь в моменте, стараясь не думать ни о прошлом, ни о будущем. Могу ощущать лишь руки на моем теле, вдыхать метель и сандал, слушать ритм сердца, глухой и частый, совсем рядом. Бум. Бум. Так похоже на бой невидимых часов, предупреждающих о приближении катастрофы. Напряжение искрит в сгустившемся воздухе. Низ живота томительно сводит, и я полностью отдаюсь моменту. Растворяюсь, как густой и сладкий мед в горячем кофе.
Костя гладит мои волосы, скользит пальцами по щеке и, не прерывая поцелуя, усаживает на столешницу. Резко вклинивается между ног, не оставляя между нами свободного пространства. Дышит часто и горячо. Вторгается языком в мой рот слишком требовательно для случайного, мимолетного и несущественного поцелуя. Запрокинув голову, отстраняюсь, чтобы с насмешкой произнести:
— Ну же, давай, скажи, что это ничего не значит!
— Не скажу, — усмехается он одними губами. Взгляд остается серьезным и затуманенным. — Ты всегда будешь значить для меня слишком много, Мальвина.
Это признание льстило бы, если бы по-настоящему имело вес. А пока оно остается просто словами — злит и даже немного отрезвляет. Придаёт сил, чтобы вынырнуть из водоворота чувств и задать вопрос:
— Тогда какого черта ты уходишь, Семенов? — тяну я, позволяя боли просочиться в голос. — Зачем мучаешь нас обоих?
Он тоже трезвеет. В серо-голубом омуте глаз одновременно появляются осмысленность и глухая досада. Под кожей гуляют желваки, а линия губ становится жестче. Знаю, что он скажет, но какая-то мазохистски настроенная часть меня хочет, чтобы Костя произнес это вслух. Некоторые ответы даются слишком тяжело. Мы знаем, какую цену придется заплатить за то, чтобы их принять. Отдать надежду и веру. Вдребезги разбить остатки иллюзий. А взамен получить тяжелую и горькую правду.
— Потому и ухожу, Мальвина. — Костя гладит меня по щеке, чтобы смягчить ранящие слова, но это не помогает. — Не хочу, чтобы мы оба страдали от неоправданных ожиданий и ложных надежд.
В нашем случае ответ — не освобождение, а приговор. Сожаление растекается по нёбу неприятной пленкой, сменив послевкусие сладкого поцелуя металлическим привкусом крови, как после удара и я зажмуриваюсь, по-детски желая сбежать от неприятной реальности: притвориться, что всё происходящее — не со мной.
Костя прижимает меня, тяжело втягивает воздух у виска, словно тоже не может надышаться. Бережно гладит своими губами мои, проникает в рот. Втягивает язык и ласкает своим. Путает в волосах теплые пальцы правой руки и жесткие левой. Снова становится моим обезболивающим. Универсальным. Лучшим из существующих.
Хорошо, что я не застегнула пуговицы. Так легче дрожащими руками стягивать с Кости рубашку, чтобы швырнуть ее на пол. Обнаружив, что под розовым халатом на мне ничего нет, Семенов рвано выдыхает и медленно тянет за края, освобождая плечи и грудь. Это ведь тот самый халат, что был на мне в ночь, когда Тихомиров чуть меня не убил. Или я чуть не убила его. Неважно.
Важным осталось лишь то, что было после, между мной и Семеновым. Но теперь, кажется, круг замкнулся. Воспоминания — их оказывается неожиданно много — сыплются с грохотом камнепада. Как же много мы успели пережить вместе за короткий срок нашего знакомства! Семенов прав: теперь, даже будучи порознь, мы будем значить друг для друга слишком много. Вот только это никак не влияет на его желание уйти.
Халат держится лишь благодаря туго завязанному на талии поясу и я бесстыдно откинув голову, подставляю под поцелуи шею, ключицы и грудь. Запускаю пальцы в Костины волосы, завороженно вожу ими по короткой окантовке на шее, опускаюсь к плечам и упругой груди с окаменевшими мышцами, к напряженному рельефу на животе. Чувствую его кожей, впитываю каждым вдохом.
— Хочу тебя, — шепчу в его губы. Голос сел от желания. Развожу бедра еще шире. Между ними горит
