Кровь зимы - Екатерина Насута

— Я не про страх. Я про то, что… кто-то должен остаться живым.

— Зачем мне жизнь без тебя?

— Чтобы однажды помочь…

— Кому?

— Моей дочери. Однажды она вернётся и ей очень нужна будет твоя помощь. И если ты действительно…

— Хочешь, клятву дам?

— Достаточно будет слова.

— Хорошо. Я… когда она вернётся, я помогу. Всем, что в моих силах… пусть даже в ней его кровь. А его я не прощу.

— За что?

— За то, что первым встретил тебя… и за то, что сделал с тобой.

Пахло дымом.

Дымила земля. Черная. Спекшаяся коркой, с трещинами, сквозь которые и просачивались сизые нити. И эти нити тянулись к самому небу. А то висело, такое нарядное и голубое.

Ненастоящее.

Кая теперь отчетливо видела эту ненастоящесть. И злилась. И молчала. И пялилась в это вот небо. А потом повернула голову и увидела поляну, покрытые копотью стены и людей…

Людей много.

Рядом, прижимаясь теплым плечом, лежала гончая, которая то и дело тыкала в Каю носом. А с другой стороны — другая гончая, призрачная, но вздыхавшая очень даже реально.

И между ними было тепло.

Хорошо.

— Очнулась? — человек, заслонивший небо и солнце, показался тенью, и голос у него был громкий.

Звонкий.

— Очнулась. Сесть сможешь? Давай, хватай меня за руку… вот так. Крепче. Хватка у тебя хорошая, молодец.

А у неё руки тонкие, и кажется, что если чуть сильнее сдавить, то сломаются. Кая позволила себе сесть.

Странно, но тело её не рассыпалось. Да и в целом, если так-то, всё неплохо. Звонка опустилась рядом.

— На вот, девочка, — в руки сунули флягу. — Давай, сделай глоток. Не бойся, просто травы… вот так, легче станет… пей, пей.

Травы были горькими и пахли застоявшейся водой, но Кая пила, потому что ей вдруг стало всё равно. Она ощущала себя настолько пустой, что эту пустоту можно было потрогать руками.

А отвар её заполнял.

Кая даже представила себя бутылкой, в которую переливают содержимое фляги. И хихикнула.

— Вот умница… — на макушку легла теплая рука. Да что там, она показалась обжигающе горячей. — Тихо, тихо… это сила. Я, конечно, так себе целитель, но тут пока дождёшься нормального…

Пустота схлопывалась.

А перед глазами прояснялось.

Звонка.

Она переместилась, присела на корточках и глаза её странные оказались на уровне глаз Каи.

— Дышишь?

— Да.

— И говорить можешь?

— Да. Наверное.

— Можешь. Помнишь, кто я?

— Звонка. Жрица…

— Посвященная.

— А есть разница?

— Конечно, есть. Жрицы… жрицы принимают силу и волю божества, и теряют немного себя. А посвященные — это те, кто может стать жрицей.

— Но может и не стать?

— Само собой. Если докажет, что готов приносить пользу храму другим способом.

— Ты доказала?

— Доказала.

Она больше не злилась. И не злила.

— Мы… они… где они? Дядя? И…

— Живы. Все. И дядюшка твой, чтоб его зимнолюды драли извращённым способом… развёл тут… и Бел тоже.

Бел — это Белогор? А когда она произнесла имя, голос дрогнул. И Кая заметила. А Звонка заметила, что она заметила и нервно дернула плечом. Плечи у неё узкие, и плащ с них стекает, что оперение с птицы.

— Не думай. Я место своё знаю… — рука потянулась к собаке и, перехватив за шею, дёрнула. — Мы обе с ней место своё знаем.

Гончая только хвостом по земле застучала и, вывернувшись, лизнула руку хозяйки.

— Как ты? Может, приляжешь? Я плащ дам.

— Нет. Я… пусто. Внутри, — получилось жалобно, пусть Кая и не думала жаловаться.

— А ты хотела. Такой поток силы пропустить и не сгореть? Пусто — это ерунда… это просто каналы потянуло. Силы.

— Каналы?

— Сила — как вода, — Звонка опустилась рядом и, разжав пальцы Каи, отобрала флягу. — А вода должна течь. Она и сама может русло проложить так-то, но лучше, когда есть каналы. Тогда разное и всякое построить можно. Впрочем, ты лучше учителей поспрашивай…

— А ты не учитель?

— Не особо толковый. Но знаю, что после такого напряжения будет плохо. Это как… канал узкий, силы много, она изнутри давит и растягивает. Пару дней слабость, вялость, сонливость обещаю. И это хорошо.

— Чем?

— Тем, что правильно. Тело само себя излечит, слушай его. Больше ешь, больше спи. Сказала бы, чтоб отдыхала, но… тебе это не грозит.