Метроном - Михаил Абрамович Дынкин
ямах.Под башней – разноцветные роизевак, гуляк, метеков, потаскух ли.Дым осеняет полевые кухни.И всюду этот путаный язык:смесь варваризмов, пиджина и лая.Я и себя-то здесь не понимаю,но, видишь сам, остался и привык.
Любовь
Джек опускается на одно полено,предлагает Джейн реку и солнце.Смотрит, как по щекам её катятся стразы.Слышит, как Джейн смеётся,прижимая к груди буклет с жёлтыми васильками,посверкивая штыками.Сразу повидло – это у них надолго.Джек ощупывает каймана, выуживает кредитку.Джейн говорит:– Для джанка довольно дорого.Джек теребит свинцовую маргариткув петлице комбинезона из нержавейки.Джек говорит:– Копейки.Сегодня ему не жарко. Сегодня – праздник.Он протягивает к Джейн глюки, заключает её в аббата:– На бедовый месяц мощно поехать в Прагу.Джейн говорит:– Джек, я хочу обратно.Так они и выходят на свежий воздух,подтачивая друг друга,шелестя опавшими книжками…Сразу повидло – это у них серьёзно,это вам не интрижка.Семья
Виктор жмурит четвёртый глаз на шестом плече,прикрывает его рукой, похожей на свежий лук.Но, поняв, что не справляется вообще,разевает пасть и просто глотает луч.Начинается фотосинтез и это такзамечательно, что невольно бросаясь в пляс,Виктор прыгает, как любой молодой мутант,и выделывает коленца, чтоб не упасть.Мать зовёт его: «Виктор, Виктор, иди домой!»И с её голов соскальзывают жуки,разбиваясь цветным дождём о подставленную ладонь,о крутые вёдра, швейные позвонки.А потом они хлорофилльствуют, мать и сын(потому что любят друг друга, потому что они семья),покрываясь сырыми пятнами от росы,выдувая шары зелёные из себя.Дедушка
Они живут, но как-то понарошку,заводят разговоры или кошку,будильники. Гуляют без рубашки —она у них на всю семью одна —по стереоскопическим и плоскимдомам, стоящим на проспекте вязком,с которого вот-вот снесут киоски;уже снесли, осталось только дваобугленных, но тоже пригодятся,когда еврейский дедушка родитсяв песочнице, среди опавших дятлов,кошерных и не очень, и когдавзойдёт аквамариновое солнцев окне, и ангелический Введенскийв крылатой колеснице пронесётся,а может быть, введенских будет два,что связано, конечно (смотрим выше),с количеством киосков. Эти виршипохожи на кренящиеся башни,растущие, не ведая стыда,из никакого, понимаешь, сора.И где бы стихотворца ни носило,вокруг него отборная сансараи неблагоприятная среда.Что это значит? Ничего не значит…Семья и школа, выехав на дачу,забрасывают головы на плечи,как делают ударники труда,откладывая дрели и стамески,едва родится дедушка еврейскийпод капельницей, в кислородной маске,с ведёрком, полным колотого льда.Валентинка
Он ложится на пол, смотрит в потолок.Я не знаю, кто он. Может быть, зверёк.Может быть, пришелец из системы Пса;существо без цели, Родины и сна.У него есть крылья, щупальца, рога.Что-то от грифона, что-то от быка.Всклоченный, глазастый, полон рот камней…Как он оказался в комнате моей?Лягу что ли тоже на холодный пол.За окном гуляет ветер-nevermore.Грязь да паутина на его плаще.Валя-Валентина, где ты вообще?Восьмой
Вся семья (семь я) встречается по субботам,преломляет хлеб, прочитав молитву.Я-один похож на грустного бегемотаили, может быть, на грузного сибарита.Я-второй – Ноздрёв вперемешку с Чацким.Третий-я с планеты «ИдитеКчёрту» —весь в присосках, щупальцах, перьях, цацках —постоянно спорит с четвёртым (мёртвым)о природе пятого, ибо пятыйсуществует разве что в снах седьмого,где с шестым на пару играет в пряткис молодым ликантропом из Тамбова.Вот сидят все семеро за субботнейнебогатой трапезой. А над нимивечереет небо, чью точку сборкиобозначим спелою лунной дыней.Громоздится в осень собор вороний.По бокам расставлены эвкалипты…И восьмой, а стало быть, посторонний;видит свет, оставшийся от молитвы.Незнакомка
Вечерами за барною стойкой дрожжевая старуха сидит,прорастая такой Незнакомкой, что становится тесно в груди.Пожирает старуха пространство, пополняя запас дрожжевых,словно вышла из мёртвого царства поохотиться в мире живых.Перья страуса (прямо по Блоку) и причудливый профиль тройнойпорождают тоску и тревогу в завсегдатаях местной пивной.Пахнет тлением, глиной и воском. И заправившись скверным вином,алкаши выбегают на воздух и кричат: «Родион, Родион!»И выходит в сияющих нимбах, томагавк в мускулистой руке,Родион из ближайшего Лимба с головами старух в рюкзаке.И садится за барную стойку. И даёт паникёрам леща.И толкует всю ночь с Незнакомкой о каких-то сакральных вещах.На дне
Водолаза выводят на мутную воду.Водолаз возмущается, новяжут руки, сажают его на подводуи увозят на самое дно.Принимает страдальца Лука или Сатини в ночлежку ведёт пришлеца.Там сидят персонажи на узких кроватяхза бутылкой дрянного винца.По проходу плывёт уплотнившийся Горькийв грандиозных усищах сома.Водолаз удивляется, но не настолько,чтоб утратить остатки ума.«Выпей с нами, дружок, за триумф реализма, —говорит ему старый карась. —Меж Андреем Болконским и Бедною Грымзойесть свободное место как раз».«Есть женщины в узких сомненьях…»
Есть женщины в узких сомненьях,мужчины в широких долгах;иные стоят на коленях,другие ночуют в стогахс какой-нибудь местной певуньей,служившей в Московской ЧК.Эх, молодость, Тото Кутуньо,заливистый свист ямщика.Да, были и мы прусакамина творческой кухне Отца,но как говорят аксакалы,пополнив запасы винца:«Расколота нянина кружка.И не по годам удала,ждёт сына такая старушка,что лучше б она не ждала».«Скорый поезд Москва-Атлантида…»
Скорый поезд Москва-Атлантида отбывает (нажми на о‘кей). Под колёсами шпалы и титры, а в вагоне – печальный Орфей. Он маршрут или миф перепутал. Сам не знает, маршрут или МИД. Собирался в страну лилипутов, да замешкался (жми на Delete) и попал не туда, куда надо (смех и грех, нажимаем на Shift); замелькали окраины ада в округлившихся окнах души. Первый Рим, и Второй, и Четвёртый; город Солнца и город Зеро друг за другом промчались и к чёрту отлетели… Взволнован зело, персонаж разбирает коробки, принимает свои двести грамм. И, любуясь закатом Европы, Эвридику постит в Instagram.«буколической букашкою пассажир сидит в купе…»
буколической букашкою пассажир сидит в купеедет поезд из Ромашково через людное кафеоблаков белеют пагоды на ладонях чёрных вдовне ходи, Ежов, по Ягоду, на болотах ждёт Адольфпролетает над болотами двухголовая дрофачто за город за воротами? хорошо, что не Уфапассажир строчит элегию, а присмотришься – доносходят голуби по лезвию и целуются взасосэто точка невозврата и на платформе номер семьноги стали будто ватные, нету правды в них совсемедкий дым висит колечками над фабричною трубоймашинист кричит: «конечная!» – и смеётся над тобой«учитель биологии, допустим…»
учитель биологии, допустимв далёком N-ске, 40 лет томуещё находит аистов в капустеи яблони в мичуринском дымуему на плечи белый цвет роняюткачаются в глубокий унисони клонит в сон вечерние трамваикогда летит над N-ском, невесомдаосский клин транзитом из Тайваняи Волга-Волга льётся из ушейполощет в лужах радуга криваясмешные ножки из карандашейвоздушные взволнованные массынесут заката красный транспарантещё не ясно есть ли жизнь на Марсеи годовые кольца у дриад…учитель биологии вникаетв инструкцию по ловле тонких телна зеркало, что кормит двойникамиушедшую в подполье светотеньглядит в окно, загадочен и грустени медленно выходит из себяк училке геомантии, допустимтам у него гражданская семьяРеинкарнация
Я посещал кружок метемпсихоза.Адвайту с Каббалою постигал.Под Розой Мира сидя, папиросукурил в окошко, тиснув портсигариз саквояжа спящего соседа,на лекциях по мыслящим жукам,дорогам духов и глаголам света,у Демиурга снятым с языка.Похожий на больного Парацельса,висел преподаватель на ремне.Сложив большие руки на плаценте,скакал на лакированном коне.Мы рисовали бабочек на фильтрахпространственных и даже временных.А вечерами ели неофитов,но не реинкарнировали в них.Земную жизнь зачем
