Между волком и собакой - Александр Юрьевич Соболев
Вдох – и кружатся голова,
степь и неба гиперболоид…
Время звёзд. Запрокинув лицо,
отстраняя ум прозорливый,
смотришь в То, Что было Яйцом
прежде времён, до Большого взрыва,
когда – себе и папа, и мама —
лежало в нём эмбрионом скорченным, —
и впору зарезаться «бритвой Оккама»,
набраться всклянь из Медведицы корчика…
Было ли Слово, венец венцов,
что раскололо вселенной дрёму,
произведя истоки концов,
первопричины и палиндромы
«ovo», «око», «оно» и «боб»,
плюс – светил драгоценное просо?..
Чёрная курица, знак хаоса,
зрелым зерном набивает зоб,
чтобы потом яичко снести.
Жадно лакает галактик лужицы
Лев июля.
И не вместить
сладкий ужас… А небо – кружится!..
Множатся стрелы – и блики зерцал[8],
чёрные дыры – и горняя Слава!
И, называющее Отца,
в сердце звучит арамейское «Авва» —
звеньями звонов, музыкой сфер
под молоточками ксилофониста,
нотой знамений, идей и вер!
Светел полуночный склон кремнистый,
блещет неогранённый щебень
в теле тёмного кимберлита…
Как лучезарен, велик, волшебен
Мир!.. Но превыше всего – сокрытое.
Зримые искры – бренные суть…
Близок крупитчатый Млечный путь,
летним теплом створоженный,
шёпот звёзд не даёт уснуть.
Два ковша – беспредельности жуть
льют из пустого в порожнее.
«В июне – соловьи, а в августе – цикады…»
В июне – соловьи, а в августе – цикады
встречают тонкий серп, двухдневное дитя.
Вечерних облаков спокойные громады
стоят в голубизне, эфир не тяготя.
Участники большой мистической регаты,
попав в дремотный штиль у ночи на краю,
причудливо-стройны, молочно-розоваты,
предсумеречный свет равнинам отдают.
Параболы стрижей, мгновенных и синхронных,
вершины облаков, глядящих на закат,
гнездовья темноты, густеющие в кронах,
и плотный слитный звон проснувшихся цикад.
«Вечер. Околица. Дом у дороги…»
Вечер. Околица. Дом у дороги.
Веер лучей над полынью потух.
Где-то вверху утомлённые боги
туч расправляют свалявшийся пух.
Через просёлок скользнула лисица,
Пёс в конуру потрусил до утра,
окна задёрнулись розовым ситцем,
пеплом подёрнулись угли костра.
Стелется во поле сонная дрёма,
тих и покоен вечерний уют.
Камни нагретого августом дома
медленно телу тепло отдают.
«Забыл о тусклых, его – запомнил. Он был недлинный…»
«Если не будете, как дети…»
Забыл о тусклых, его – запомнил. Он был недлинный.
Как будто – день, и на ум пришло мне
идти долиной.
По палой хвое, по мягким тропам, не знавшим пала,
и по полянам с густым сиропом
нога ступала.
Мело пыльцой над лесной округой, беспечной силой
сияло небо и по заслугам
наградой было.
Горбатый корень, валежник влажный, резные лозы —
всё отзывалось на эту жажду
мгновенной грёзой,
то муравьями, то муравою ступней касалось,
плелось желанием и мечтою…
Опять казалось,
что спелым будущим день наполнен, как рот – малиной,
и жизни полдень! Чуть-чуть за полдень
перевалило,
где сытно пахнет с корзинкой в рифму грибной мицелий,
кораблик солнца минует рифы,
чудесно целый,
струится, светится напоследок спиральным светом,
и хмель по вантам то так – то эдак,
то там – то этам…
Одушевлённый и каждой частью во мне продлённый,
он знал, как лёгок, красив и счастлив
полёт подёнки,
он был любовным напитком лета и аналоем,
он звал ребёнка, он ждал привета,
он пах смолою,
корой сосновой оттенка чая, лесным левкоем…
Он жил единым своим звучаньем,
своим покоем.
Недолгий, он дорогого стоил. На белом свете
мы были – целым, нас было – двое,
и с нами – Третий.
Посади дерево
И пока твой срок на земле не истёк —
в бескрайних своих владеньях
посади дерево. Пусть растёт
и дарит плодом и тенью.
Посади семечко, косточку, прут —
и будешь судьбой отмечен,
и потянется сотня цветущих рук
в апреле тебе навстречу…
Пусть не плод, но горячий янтарный блеск
тебе суждено увидеть —
в этом дереве будет огромный лес
любить своего друида.
Величайшего Зодчего волшебством —
над зеленью и над снегом
устремится ввысь ионический ствол,
связующий землю с небом.
Это дерево станет приютом птиц.
Всегда – молодым ли, старым —
это дерево будет одной из спиц
в большом колесе сансары,
и земле послужив последним листом,
уставшее быть полезным,
неизбежно скошено будет потом
твоим ли, чужим железом…
Это дерево сможет людей простить,
чтобы снова взойти – в костяной горсти.
И в темпе порядка герца
шевеля синевой своих хворостин,
это дерево будет в тебе расти
из красного корня сердца.
«Ровный пепельный свет. Ни дождя, ни слезящейся хмари…»
Ровный пепельный свет. Ни дождя, ни слезящейся хмари.
Небеса зачехлённые серы, а кроны пестры.
У природы октябрь. Календарная осень в разгаре,
и холодный огонь превращает деревья в костры.
Занялось – и горит-не сгорает осеннее ретро,
и в осеннее утро уже не рискуешь простыть.
Обостряется зрение. Слух притупляется ветром.
Появляется время понять и за что-то простить.
По волнистой равнине на север бежит электричка,
а её обтекает багрово-карминовый пал.
К увядающим кущам подносят урочную спичку,
и они пламенеют, как это велит ритуал,
рыжеватым огнём, запасёнными летом лучами…
На корню совершают над ними обряд колдовской,
