говорю ей: Дура ты, дура.
а сейчас, не отрывая глаз от экрана, – машинально снова поднял ее,
прижал,
говорю ей: Дура ты, дура, —
потом посмотрел:
а на уровне лица ее хвост и попа
(видимо, лежала наоборот),
и ведь даже не пикнет.
Висит вниз головой.
вот так и нас бог поднимет
непонятно за что
Я называю свою течную суку – то мальчиком,
то котенком,
наверное, ей неприятно, но это уже неважно:
ей будет одиннадцать лет, а мне будет – 48,
когда я останусь жить, а собака умрет (однажды).
Но пока ты еще жива и у тебя – первая в жизни
течка,
я хожу за тобой с белой наволочкой – и везде,
где успел, подстилаю.
А между прочим, собачья кровь —
сначала мелкая, будто сечка,
а потом – виноград раздавленный,
темно-красная и густая.
…К слову сказать, этот ужас мужчины перед
женской регулой, слабостью – и всеми кровными
их делами
очень забавно выглядит: я ношу ее, суку бедную,
словно подбитого лебедя, под Аустерлицем
раненного…
А она, свесив голову, смотрит мне на ботинки,
лживая, глупая, черная и почему-то сама
растерянная.
– Ну что, – говорю, – котенок? долго
манипулировать
собираешься? пачкать мне джинсы уличные,
пятнать мне стихотворение —
этой своей идиотской железной жертвенной
кровью? —
Собака вздыхает тяжко и я уже —
капитулировал.
Потому что я сам считаю
ее – своей последней любовью.
Ну а последняя любовь – она ведь всегда такая.
Однажды она спала (трех месяцев с чем-то
от роду)
и вдруг завыла, затявкала, как будто бы догоняя
небесного сенбернара, огромного, будто облако.
А я подумал, что вот – рассыпется в пыль
собачка,
но никогда не сможет мне рассказать, какая
была у них там, в небесах, – веселая быстрая
скачка
и чего она так завыла, в небесах его догоняя.
Но всё, что человек бормочет, видит во снах,
поёт —
всё он потом пересказывает – в словах,
принятых к употреблению.
Так средневековой монахине являлся слепящий
Тот
в средневековой рубашке, а не голенький,
как растение.
Поэтому утром – сегодня – выпал твой первый
снег,
и я сказал тебе: Мальчик, пойдем погуляем.
Но мальчику больно смотреть на весь этот белый
свет.
И ты побежала за мной. Черная, как запятая.
– Вообще-то я зову ее Чуней, но по пачпорту
она – Жозефина
(родители ее – Лайма Даксхунд и Тауро Браун
из Зеленого Города),
поэтому я часто ей говорю: Жозефина Тауровна,
зачем ты нассала в прихожей, и как это всё
называется?
…Если честно, все смерти, чужие болезни,
проводы
меня уже сильно достали – я чувствую себя
исчервлённым.
Поэтому я собираюсь жить с Жозефиной
Тауровной, с Чуней Петровной
в зеленом заснеженном городе, медленном
как снеготаянье.
А когда настоящая смерть, как ветер,
за ней придет,
и на большую просушку возьмет —
как маленькую игрушку:
глупое тельце её, прохладные длинные уши,
трусливое сердце и голый горячий живот —
тогда – я лягу спать (впервые не с тобой)
и вдруг приснится мне: пустынная дорога,
собачий лай и одинокий вой —
и хитрая большая морда бога,
как сенбернар, склонится надо мной.
Стихи о елке
Проснуться в 147 лет, прочитать смс:
«здравствуй, мой обжигающий мальчик»,
