и вдруг понимаешь, что прежним он уже
никогда не придет, —
вот тогда на тебя накатывает такая печаль
и такая нежность, что хочется плакать,
и гладить его по макушке, и повторять:
«Идиот, идиот…»
(оскорблять людей, когда любишь, —
особая доблесть:
через грубость и нежность – жизнь через нас
поет).
– Это очень легко проверить, – говорит Анна
Васильевна в одиноком носке,
я любила тебя, я купала тебя в молоке,
я стирала тебе портки, я вдыхала твою рубаху,
и теперь – даже после смерти – я твоею рубахой
пахну.
– Это очень легко проверить, – говорю я самым
простым
из всех своих голосов, самым простым на свете:
– Если где он и был, этот дом, превратившийся
в дым,
то он был только там, где сквозь сердце мое
проходил,
через бывшее сердце мое – серый ветер
и розовый ветер.
«Нет, не кончилась жизнь, самурайская вздорная спесь…»
Здравствуйте, Уолт Уитмен, здравствуйте,
Чарльз Буковски, —
Анна Андревночка, здравствуйте —
и Елена Андреевна, здравствуйте!
здравствуйте, Марина Иванна, здравствуйте,
Ян Сатуновский. —
Я не для вас их вытаскивал, но вам бы они —
понравились.
Нет, не кончилась жизнь, самурайская
вздорная спесь,
диковатая на фиг, стихи о любви и о Боге.
– Если кто не заметил, мои ненаглядные:
я еще здесь,
сижу как бомж и алкоголик у дороги.
Господи, вот мой компьютер, вот брюки мои,
носки,
а вот – шесть книжек с грубыми стихами.
Я их выблёвывал, как отравившийся, —
кусками
с богооставленностью, с желчью и с людьми.
– Одно стихотворение (лежащее под спудом
и неписавшееся года два, как долг)
открылось только в нынешнем июле —
и вот оскаливает зубы словно волк.
Другое тоже завалилось за подкладку,
но я достал его, отмыл, одел в пальто
и наспех записал, оно – о счастье.
А пятое пришло ко мне само.
…Так что схлопнулось, всё! – дожила,
дописалась книжка
в темных катышках крови и мёда, в ошметках
боли
[как сказала однажды подвыпившая
директриса,
проработав полжизни в советской школе:
– Я люблю вас крепко, целую низко,
только, дети, – оставьте меня в покое…] —
и стою я теперь сам себе обелиском,
пожелтенью-травою счастливой во чистом
поле.
– Я, рожавший Тебе эти буквы, то крупно,
то мелко,
зажимая живот рукавами, как раненый,
иступленно,
вот теперь – я немного попью из твоей
голубой тарелки,
а потом полежу на ладони твоей – зеленой.
Потому что я знаю: на койке, в больнице,
сжимая в руке апельсины
(…так ведь я же не видел тебя никогда
из-за сильного света…) —
ты за это за всё никогда меня не покинешь,
и я тоже тебя – никогда не покину – за это.
