Глава 1 (21)
К Никольскому Морозов пришёл за час.
Он обошёл квартал дважды, посмотрел проходные дворы, отметил, где стоят извозчики и куда уходит переулок за канавой, и в семь без четверти встал у ограды со стороны канала — так, чтобы за спиной была вода, а перед ним открытое место. Браунинг Стеши лежал в правом кармане пальто, и Морозов, ощупав его в третий раз, сказал себе, что это глупость: если он дойдёт до стрельбы, дело уже проиграно.
Три дня он думал, брать ли с собой людей, и решил не брать — не из доверия к письму, а по расчёту. Взять можно было двоих: Дроботова и городового. Взять означало: спугнуть, получить пустое место и потерять единственный конец нити, какой у него появился за четыре месяца. Не взять означало: выйти одному на назначенное место в назначенный час к человеку, за которым числится не меньше пяти смертей. Тридцать лет службы говорили, что второе — глупость, и те же тридцать лет говорили, что первое — трусость, замаскированная под инструкцию. Он выбрал глупость, поскольку она хотя бы давала сведения.
Вечер был апрельский, светлый и длинный. Купола сияли, с канала тянуло талой водой, у входа в собор стояли нищие. Дуняшка, стешина горничная, прошла мимо него, не повернув головы, — вошла в собор ставить свечку, как ей было велено. Морозов на неё не посмотрел тоже.
В семь пополудни рядом с ним оказался человек.
Морозов не заметил, откуда он взялся, и это ему очень не понравилось. Только что у ограды было пусто — и вот стоит господин в тёмном пальто, среднего роста, в шляпе, лицом к воде, положив руки на парапет. Правая была в перчатке, и поверх перчатки, на среднем пальце, темнел перстень с гладким тёмным камнем.
— Благодарю, что пришли, — сказал он. Голос был именно такой, каким его четырежды описывали: тихий, ласковый, ровный. — И благодарю, что один. Это разумно.
— Я здесь по делу, — сказал Морозов. — Начнём с имени.
— Начнём. Меня зовут Иван Иванович.
— Прекрасное имя.
— Не правда ли? — Человек чуть повернул голову, и Морозов увидел его лицо — впервые за четыре месяца. Разглядывать было почти нечего: лет пятьдесят, гладко выбрит, черты правильные и до странности незапоминающиеся, глаза светлые. Через минуту это лицо начинало расплываться в памяти, как расплывается почерк, писанный слабыми чернилами. — Вы, я полагаю, ожидали чего-нибудь более выразительного. Все ожидают. Александр Петрович, я хочу сразу условиться о трёх вещах, чтобы мы не тратили вечер.
— Условимся.
— Первое. Я не стану называть вам ни своего настоящего имени, ни имён тех, кто со мною, ни адресов. Это не из недоверия — из простой арифметики: вы служите в сыскной полиции. Второе: я не стану вам угрожать. Ни вами, ни вашим надзирателем, ни хозяйкой меблированных комнат с Сенной, ни девочкой с Песков. — Он произнёс это спокойно, как перечисляют пункты договора, и Морозов отметил, что все четверо названы точно. — Угрозы — дурной способ; человек под угрозой врёт и делает глупости. Третье: я скажу вам правду. Не всю, но правду. Вы человек ремесла и умеете отличать.
— Умею, — сказал Морозов. — Говорите.
— Вещи, которые вы видите, — сказал Иван Иванович, — не украшения и не редкости. Это части одного целого. Их было сорок восемь; они вышли из одного погребения в Западной Сибири, вскрытого летом девятьсот второго года людьми, которые не понимали, что делают, и на другой год разошлись по рукам через торговцев древностями. Мы собираем их обратно. Мы делаем это одиннадцатый год, тихо, за деньги, потому что иначе нельзя. И вы, Александр Петрович, мешаете нам — не сильно, но досадно, как мешает мокрый снег.
— Двое угоревших на Слоновой, — сказал Морозов, — тоже мешали?
— Их убил ваш трубочист, — ровно ответил тот. — По собственному почину и в обход нас. Я вам за него не заступник, но и вины на себя не возьму. Впрочем, вы правы в другом: за одиннадцать лет вокруг этих вещей умерло больше людей, чем следовало. Мне это тоже не нравится.
— Пятеро из списка Верейской. Она сама шестая.
— Ольгу Дмитриевну я не хотел, — сказал Иван Иванович, и голос у него на секунду сделался другим, суше. — Она была первой за одиннадцать лет, кто видел. За ней ходили не затем, чтобы убить. Ей велено было предложить цену, а после — привести ко мне. Тот, кто был послан, сделал по-своему, и я с ним... — он помедлил, подбирая, — рассчитался. Верить мне вы не обязаны.
— Не верю.
— И правильно. — Он опять смотрел на воду. — Теперь о том, зачем я вас позвал. Я делаю вам предложение, Александр Петрович, и оно простое. Не служите нам, не берите денег, ничего не выдавайте. Просто не мешайте. Не ходите по адресам из её списка, не пугайте людей, не собирайте у себя в казённом шкафу то, что вам не принадлежит. Взамен я обещаю: никто из тех, кого вы навещали в марте, не умрёт. Мы будем покупать. Только покупать. Одиннадцать имён — одиннадцать сделок, честных и щедрых.
— А если я откажусь?
— Тогда будет как было, — сказал он просто. — Мы будем собирать, вы — расследовать, а люди — умирать по одному в квартал. Не от моей руки, но от вашего с моего упрямства пополам. Я вам не
