Жизнь замечательных - Михаил Чевега
зонт с рукояткой приятной,
деревянной,
покрытой лаком,
всё ещё крепок.
коленочки
выходили девочки
из реки:
веночки прозрачные,
поплавки.
скулы, губы
по-карпьи.
по всему – суккубы,
не гарпии.
да ещё под купальниками кача́ны:
чары, чары.
рыбаки глаза поломали —
забыли чего поймали.
оно и на самом деле —
не до бели.
как сомы шевелят усами
над тату под трусами.
а девчата ластятся и урчат:
– приходите, рыбачки, к нам во чат!
становитесь, милые, на коленочки,
поглядим какие вы тёлочки,
что за пеночки,
что за удочки у вас,
что за палочки,
что у вас за червячки,
что за баночки!
ну, конечно, пошли на блестящий лак.
только вот на коленочки?
это как?
а девчата знай себе, становись.
будет вам, родимые, заебись.
встали, хули.
водки выпили, но всё же не очканули.
волны только сильно рябили.
да горели рябины.
оглянулись —
и нет ундин.
один на один.
и один колян.
а другой толян.
и никто не пьян.
домой молча шли.
сигареты жгли.
поклялись никому ни слова.
жали руки сурово.
«коля тибо-бриньоль…»
коля тибо-бриньоль
лёг в ледяной февраль
среди заснеженных гряд,
как и его отряд:
шесть молодых ребят,
старший сержант войны,
и две без пяти жены.
дубинина и колмогорова
не выберут ни которого.
лишь петляет, змея,
речка ауспия.
«внешние миры…»
внешние миры.
внутренние миры.
деревни: бугры, мухры,
несмеяны и мымры.
город кимры.
истончают дары:
гриб бел.
китайский вел.
полуденную жару.
мошкару.
торговки-печки без жалости:
– а вот огурчик, пожаласти!
а не возьмешь – прыснут ядами.
цикнут «блядами».
люди, не знающие пахлавы.
не умеющие похвалы.
тихие омуты.
боевые слоны.
люди той стороны луны
(несчастливы все подряд),
люди, которые норовят:
– ну и ты норови!
спас-на-крови,
а не на-любви.
сильный ветер с оки.
виллы, вилы.
белые ходоки.
чёрны дыры.
сашуля
так любила его, что в записках о здравии писала «сашуля»,
батюшка всё спотыкался об эту ласку,
всё выправлял на раба божьего александра,
потом уж привык и даже как-то скучал,
когда не видел «сашулю» по воскресеньям.
а однажды совсем перестали записочки.
не было их всю зиму.
и вдруг, когда уж забыл про них, по весне —
знакомый почерк: «о здравии раба божьего павлика»
отец алексей на мгновенье задумался и прочитал:
– рабов божиих павла и александра.
«снилось поснилось в сумерки…»
снилось поснилось в сумерки,
что наступили пиздарики.
пустилась в пляс кавалерия.
расправляла простынь амбулатория.
с клубничным ура из рота
хорошо умирала пехота.
даже и артиллерия,
что вечно тащится, подтянулась
и распрекрасно бабахала.
только лягушка квакала среди улиц.
да собаку от дома к дому шарахало.
«когда закончился лёд…»
когда закончился лёд
достала из морозилки
пакет мороженой вишни.
и сыпала прямо в виски.
мокрыми пальцами еле могла смски:
«уёбывай к своей зинке», —
вколачивала, —
«блядьсука.
будет тебе в аду мука».
ягоды крупные давила горстями,
ни одной не осталось.
косточками плевалась.
«два туриста повздорили в парке…»
два туриста повздорили в парке.
скрестили свои селфи-палки.
сублимировали негодование
в мастерство фехтования.
выпад, удар, ремиз.
весьма умело дрались
во саду Багателя
два бойца-богатея.
яростно и легко.
после пили Клико.
«в общественном туалете твери…»
в общественном туалете твери
торчали ботиночки из под двери.
такие недорогие.
на вате.
а в кабинке играл вивальди.
известная тема из «времён года».
стремительно-динамичная.
жизнь в твери не столичная.
«шиповник подначивает барбарис…»
шиповник подначивает барбарис:
– ты, барбарис, борись!
не дрожи, красно-жёлт.
гляди, как рябина жжёт!
или скумпия как дымит!
а у тебя что за вид?
пихта пыхтит:
– ну чего они к барбарису пристали,
если все мы помечены белыми здесь крестами?
все мы с табличками, все с номерами.
молодые ослы-кусты,
знать не знают, сколько до них умирали.
а мы, старики, всех помним,
и от того грустны.
дожить бы всем до весны.
«вот, тебе, зин, лимузин…»
– вот, тебе, зин, лимузин,
и лилового негра в помощь,
но помни, что ровно в полночь
он превращается в овощ.
платье твоё обратится в хвощ,
автомобильчик в тыкву.
