Метроном - Михаил Абрамович Дынкин

плюша,жалеет, что нет у него автомата.

«Человек выходит из окна…»

Человек выходит из окна,с птицами меняется местами.У него тяжёлая рука.Голова рассеянною стала.В смысле, там неполная семья.В смысле, есть сбежавшие наружу.Человек выходит из себя,прячет впечатлительную душув спичечный вакантный коробок(а в другой докладывает спички).Человек не то чтобы глубок,но в него вмещаются привычки,предрассудки, страхи, похоть, стыд…Как его земля такого держит?Человеку кажется, он спитгде-то между Верой и Надеждой.Первая похожа на скелет,а вторая – горы рыхлой плоти.Человек хватает пистолет.Пистолет стреляет чем-то вродежалоб, уходящих в молоко…Человек глотает валерьянку.В джип садится. Едет далеко.Крутит зачерствевшую баранку.

«человек приходится как живёт…»

человек приходится как живётночью с Богородицей говоритна просвет он вроде как светло-жёлта на вид – всё делает умный виду него есть музыка и женаиногда ни музыки, ни жены…человеку нечего пожелатьон и так старается быть живымвот идёт по улице или гдегрудь – фортуны чёртово колесоа душа кувшинкою на водеа душе не нравится это всё…а Господь не спрашивал душу-тонравится-не нравится, ой-ой-ойпоезжай голубушка в шапитобудешь там лошадкою цирковойпозабавишь публику, встретишь деньв новом теле – вот оно… нет, левейи уснёшь кувшинкою на водеорхидеей, лотосом, лилией

«когда тебя не стало, был июль…»

или январь…когда тебя не сталоты с птицами отправился на юга значит, сырость, небо цвета сталижелтеют клёны – перечень приметвошедших в шорт осеннего сезоналетящий на пульсирующий светв конце туннеляты – фрагмент узоракалейдоскопа птичьего, ха-хаглядит твой внук в волшебную трубу, каквбирает дождь большая губка мхаи дева, одержимая диббукомзаламывает руки…за окном —в снегу, сирени, бабочках и слепняхвсё тот же види человек с венкомтеряется в его великолепье

«это быстрая импровизация ливня…»

это быстрая импровизация ливнявспышки лилийнапёрстки сырого орехачью там голову серой чалмою обвилидождевые лианы?наводишь на резкость:видишь каждую каплюслепящая птичкаподнимается в небо, схватив человечкачто в когтях её кажется куклой тряпичнойтерракотовой бабочкойсломанной спичкой…чувство, будто лежишь на текучей кровативечереетв глазах разбегаются лужиэто «птичка» – отлитый из тьмы птеродактиль —водяные круги нарезает на ужин

Осенний диптих

1«Вот об этом я подумаю потом», —говорит он. (Не себе ли самому?)Облака над ним сиреневым гуртомпереходят небо вброд, по одномуисчезая, оголяя синеву.Ветви тисов извиваются в ногахАквилона, а Зефиром назову —превращаются в коралл или агат.«Так о чём ты там подумаешь, дружок?»«Вот об этом и подумаю потом».И анфас его всё так же смутно-жёлт,и по-прежнему подчёркнут красным ртом.Чёрной радугой приподнятая бровь.Нос картошкою в мундире из листвы.Представляется: «Октябрь Ноябрёв!»И хохочет, но глаза его пусты.2В вечном пате застыли фигуры.Перестали кривляться фигляры.И летают листы партитурынад пустым акварельным бульваром.Ты идёшь по осеннему саду,словно дождь по наклонному небу,и в ладони оборванных статуйто и дело бросаешь монету.Кошелёк твой становится тоньше,а душа превращается в фугу.Чёрных клеток всё больше и больше.Белый свет забивается в уголи дрожит, и не может подняться;и ползёт, разлагаясь по спектру.И под ним у заброшенных станцийпоезда заржавевшие слепнут…Зря кукушка кричит поминутно:«Просыпайся!» – сквозь мёртвую рощуты идёшь по наклонному грунтувверх ли, вниз – фиолетово, в общем.

Бабочки

В расшитом бабочками платье она плывёт по воздуху,покуда мать лежит в кровати и превращается в труху.А что за хворь старушку точит – не знают даже доктора.А брат в другой стране, а отчим гнёт спину с самого утрана птицефабрике, где куры таких размеров и цветов,что лучше выйдем и покурим – я, извините, не готов…По грудь листвой засыпан жухлой тоскливый Энск неделями.И льют дожди без промежутков. И ветер с видом деловымпрогуливаясь, прячет фигу в кармане серого плаща…Она захлопывает книгу, сдувает бабочку с плеча.Вторую… Пятую… Окна из,стараясь быть на высоте,они летят, перекликаясьс оставшимися в животе.

«Женщина, похожая на облако…»

Женщина, похожая на облако.Чёрный жук в сиреневой траве…Не хватает музыки и опыта,пары электродов в голове;алфавита, драйва, дуновения,долгой жизни, смерти на войне,чтобы сочинить стихотворениеоб одетой в облако жене,о жуке с гусарскими усищами,о траве, качающей жука.Он клювастой птице станет пищею,но не знает этого пока.По травинкам в небо поднимается,машет лапкой, если не двумя,богу из машины ли, из матрицыв языках закатного огня.

«Громыхает поезд по касательной…»

Громыхает поезд по касательной,испускает красные лучи.Бабочка размером с птеродактилямечется над городом ночным.Тополя, нет, пальмы, нет, акацииразбрелись по улицам. И вотшар фосфоресцирующий катитсяиз чугунных парковых ворот.Может, это шаровая молния.Может, неземное существо.На колени рухнул, но не молитсяпьяница под разводным мостом.Чувство, будто голову ошпарили,погрузили в сердце хоботок…Вероятно, бабочка кошмарнаяприняла клошара за цветок.

«Посмотри на этого мужчину…»

Посмотри на этого мужчину:седина, проплешины, морщины.Он сосредоточен, ибо чинитжизнь свою, а жизни-то и нет.Вместо жизни женщина вот эта,не мадонна и не Маргарита,и вообще, по-моему, с приветом,смотрит в спальне с кошками балет.Думает, она сидит в партере.Кошкам же рисуются пантеры;в смысле, что они – пантеры. Мерыу домашних кошек нет ни в чём.Что им там подмешивают в Вискас?К чёрту кошек, посмотри на крыску,у стены в потёках свежей краскимашущую крохотным мечом.Кем она себя воображает,что того мужчину раздражает,что визжит та женщина, и жалоквид у кошек, шкаф залезших под?Проскользнёт по тусклому паркету…Что бы это ни было, но этовсё, что есть. Вернёмся же к балету —он как раз закончится вот-вот.

«Стол и стулья… Славное начало…»

Стол и стулья… Славное начало.Дальше будет, видимо, окно,женщина, вторая чашка чая;вечер, уходящий в молоко.Смотрит в чашку трагик или клоун(а казалось, след его простыл).И уходит мыслью в молоко онвместе с этим вечером пустым.Потому что нет достойной цели,всё смешалось – цели и стрелки;потому что опыт тем и ценен,что не стоит вспыхнувшей строки.Он сидит, отсутствуя повсюду.Снится тварям малым и большим…Расставляет женщина посудунад его отсутствием сплошным.

«Человек теряет много шерсти…»

Человек теряет много шерсти,становясь полезным и ручным,не сопротивляясь при аресте,не гнушаясь жирным и мучным.Говорит другому человеку:«Сам не знаю, что со мной стряслось».Жизнь его похожа на телегу,грязный снег летит из-под колёс.Грязный снег лицо его облепит,запятнает чистое пальто.Человек становится нелепым,трогательным делаясь зато.Хочется обнять его такого,отстоять у смерти до весны;скоротать в беседе бестолковойледяные страшные часы.

«Облысевший, уставший, замёрзший…»

Облысевший, уставший, замёрзшийвыйдешь из дому, если возможновыйти из дому, если он есть.Человек или кто ты сегодняс невесёлой своей подноготнойпросочишься на улицу весь.Добредёшь до развилки вразвалку(хорошо ещё, что не на свалку).Постоишь и вернёшься назад.Помнишь, был ты другим человеком —иудеем, античным ли греком;жил с гетерой, курил самосад?Поклонялся любимому Богу.Коли грек, то богов было много;иудей – оставался Один(да такой, что иных и не надо).Очень жаль, но в окрестностях адаосновательно ты наследил.«Очень жаль», – повторяешь, скребёшьсяв дверь/не дверь, поскучневший, замёрзший.Поднимусь и впущу старика —человека в плаще или куртке,иудея, китайца, якута,прохиндея, скитальца, зверька.

«Лёг на дно подумать и развеяться…»

Лёг на дно подумать и развеяться.А кругом какие-то рачки,ракушки и прочие безделицы.Ракурсы такие, что очкине помогут, да и с освещением,скажем откровенно, не фонтан.Жалюзи сквозь, жаберные щели лисмутный вид на водоросли там;на морские – это в лучшем случае —звёзды, на замедленных сомов…Истекает бледное и скучноеи уже не движется самовремя. А какие варианты естьу изгоя в рваных плавниках —снова тусоваться на