Триады - Михаил Абрамович Дынкин
«Всё, – говорят, – хватит, дошли до точки.
Больше не видеть солнца нам. Мы на дне».
«Серые дни – это ещё цветочки», -
скалится самый чёрный из чёрных дней.
* * *
Если хочешь, задай мне вопрос,
только я всё равно не отвечу.
Видишь, небо в зазубринах звёзд
бледный шар закатило на плечи?
Опустели колодцы-дворы,
Тусклый свет обивает пороги.
И торчат из чернильной дыры
чьи-то головы, руки и ноги.
Ветер листья сдувает, сердит,
с мокрых клёнов – на то он и ветер.
Ты, к стене прислонившись, сидишь,
так, по-моему, и не заметив,
до чего на подъём тяжела;
от бессонниц глаза покраснели.
А любовь лишь надеждой жива,
что и вера умрёт вместе с нею.
Вот она над душою висит
Купидоном от холода синим…
Так о чём ты хотела спросить?
Я отвечу, чтоб ты не спросила.
* * *
Дождь шуршит листвою в городском саду.
Я не знаю, кто я и куда иду.
Люди и машины. Запах шаурмы.
В голове сплошные белые шумы.
Тополь выпил лишку и ушёл в загул,
алую манишку на груди рванул -
полетели клочья, озарив скамью,
где авиапочтой голубиною
отправляет лето бандероли в лимб
с групповым портретом пожелтевших лип,
мёртвою надеждой, тучей кучевой…
Что меня здесь держит? Больше ничего.
Словно всадник бледный, мчащий в пустоту,
выставляю средний палец на лету.
Рождество
А потом просыпалась подложная память.
Заоконная женщина старой знакомой
представлялась. И снег, разучившийся падать,
зависал над дворами, вцепившись в балконы.
Сквозь него сизари пролетали со свистом.
Кулаки сквозняка в подворотне мелькали;
там статист, превратившийся в протагониста,
рисовал чьё-то детство цветными мелками.
Так всплывает набросок скупой карандашный
(или это слова из прочитанной книги):
невысокое облако, озеро, башня…
И разбитые губы, и чаячьи крики.
Ничего, ничего невозможно поправить.
Виснет снег над страницами книжки-раскраски.
Заоконная женщина, ложная память
человека-растения в кресле-коляске.
Декабрь
В переходах воздушных роенье снежинок и толп,
голубые шары, серпантин, ожидание чуда.
Кучевые раздвинув, мальчишки спешат на каток,
а в клубящихся перистых мыли хрустальное блюдо;
уронили нечаянно – брызги прозрачные лишь
засверкали, попадали, крышки домов пробивая…
Ты лежишь и горишь, третьи сутки лежишь и горишь
под пробитою крышкой, пока многоножки трамваев
громыхают за окнами, и сквозь горячечный бред
ходит археоптерикс по ватному парку, щебечет…
Ест декабрь горожан на столовом своём серебре,
и стоят на полу фонарей воспалённые свечи.
Колокольчик фарфоровый, в сердце ли жалящий смех.
Чувство, будто внутри распрямилась стальная пружина.
Это женщина в белом – сиделка, любовница, Смерть –
ледяную ладонь на пылающий лоб положила.
Рождество
Виноградные листья свернулись в священные свитки.
На газоне скворцы, раскричавшись, затеяли драку.
Шумный ливень промчался, да сам же и вымок до нитки.
Шли волхвы, да забыли, куда подевали подарки.
Первый волхв был, как рыба на гибких чешуйчатых ножках,
а второй, словно ящер средиземноморского типа;
а последний – всех краше – пятнистая дикая кошка…
Увязавшись за ними, отстало, и тикало тихо
на белёной стене, за притворенной дверцею время.
Мы сидели под ним, замерзали и кутались в тени.
А в кристалле окна виноградные листья горели,
суетились скворцы, и один (самый бойкий) был тенор,
а другой – баритон. Остальные, довольствуясь свистом,
занимали места на зелёной галерке древесной,
чтоб увидеть волхвов, выходящих бок о бок на пристань:
ягуар, латимерия, ящер с лицом басилевса.
Надо сесть на корабль и отплыть за три моря отсюда
в царство гипербореев, покрытое снегом и мраком.
Ни на что не надеясь, не веря ни в слово, ни в чудо,
стать зловонным дымком над заснеженным грязным бараком.
И, возможно, тогда ты услышишь, как плачет Младенец,
что легко объяснить абстинентным синдромом и стрессом…
В этом Новом году тебе попросту нечего делать;
мене, текел… Но ты не имеешь ни формы, ни веса.
Новый год
Снеговик
В доме холодно – ляжешь в постель и
не желаешь расстаться с пальто.
Верно, черти заснули в котельной
или, может, играют в лото
на бессмертные души таких-то
(если правда бессмертна душа).
А в окне, под замёрзшею пихтой
лепит снеговика малышня.
Расцветают созвездия залпом.
Шкет за шкетом уходит домой.
Снеговик одинокий пузатый
остаётся вертеть головой;
видит серое здание, пихту,
птичьих лап разветвлённый пунктир –
это беглые души таких-то
вылетают из клеток квартир.
* * *
Ледяными руками декабрь обнимает дома.
Бросил Санта мешок, где падучие звякают звёзды,
в неглубоком колодце покрытого снегом двора
и подался на юг – старику надоели морозы.
С чемоданом в руке, с молодою фригидной женой
(для домашних – Снегурка, а по документам – Снежана)
он стоит на платформе, замёрзший пускай, но живой.
И, окутан метелью, к платформе состав подъезжает.
Крестит ангел рождественский прямоугольники крыш.
Над высотками Сити сверкают тарелки пришельцев.
В новогоднюю ночь ты получишь подарок, малыш -
полнолунный сестерций;
на одной стороне его бровь выгибает Нерон,
на другой – в ярких плавках, отбросив коньки или санки,
Санта-Клаус в шезлонге лениво считает ворон,
а Снегурка его на песке распласталась русалкой.
Ты монету подбросишь – орёл или решка? Орёл!
Двухголовая птица пернатыми машет руками.
Мандарин фонаря в спальню катится рыжим огнём.
Затихает твой город, заставленный снеговиками.
Новый год
Сперва из текста выпадает снег,
а вслед за ним – герой и героиня.
Всё это происходит не во сне –
они как раз о смерти говорили
в шестой главе, и на тебе – летят;
вокруг – снежинки, ангелы и галки…
И дикторша в вечерних новостях
тот самый текст читает из-под палки.
Она доходит до шестой главы.
А студия тем временем пустеет,
хотя по ней расхаживают львы,
застав киномехаников в постелях;
читай «врасплох» и сразу отвернись,
ведь ты же не выносишь вида крови…
В студийных окнах только тёмный низ
ночных небес и кадры старых хроник:
отец народов на трибуне ли,
лиловый негр, линчуемый толпою;
пришельцы на другом конце Земли,
идущие на этот за тобою.
Они спешат, их душит нервный смех,
в их сумках – новогодние подарки.
А с неба продолжает падать снег,
протагонисты, ангелы и галки.
Гиперборея
они живут не разлей вода, но коли разлил – не жаль
в их душах вечная мерзлота, и ежели ты чужак
в гиперборейской земле пустой, что ж, welcome, how do you do
ползи домой, под стрелой не стой – они
