Дом Фауста - Михаил Абрамович Дынкин
«– В тихом омуте черти не водятся…»
– В тихом омуте черти не водятся.
Черти водятся в дивной стране.
– Где страна та на карте находится?
– Не на карте она, а во мне.
Рентгенолог на снимках увидела,
показала, но издалека.
А страна та – Аркадия, Лидия? —
лес и пастбище, город, река —
так прекрасна, что впору расплакаться,
но мужчине расплакаться – стыд.
А в стране той живут каракатицы,
и царица змеиная спит.
Изогнула речною излучиной
бесподобное тело-неон.
Снится ей человечек измученный,
пляшут черти в груди у него.
Ольге
Снега белый парашют хлопает над крышей.
За окном продрогший шут с цирковою крысой,
покосившийся ларёк, тополёк шершавый…
Кувыркается зверёк, двигает ушами.
Может, это по любви. Может, по привычке.
С тяжким грохотом вдали мчатся электрички.
А куда они спешат, мы того не знаем.
А душа-то у шута, словно тень сквозная.
Не задерживаясь в ней, свет летит холодный.
Нет ни крыльев, ни корней, лишь глаза и хорды,
бубенцы да голый хвост, нежность и бессилье
под стеной из мёрзлых звёзд, в закутке крысином.
«На закате снег становился красным…»
На закате снег становился красным
или, может, это тебе казалось.
На закате воин в картонной каске
проезжал на лошади от вокзала
до центральной площади (это рядом),
в супермаркет, спешившись, шёл, хромая;
покупал там булочки с мармеладом,
исчезал в железном нутре трамвая.
Лошадь поначалу стояла, мёрзла,
а потом в подземку спускалась греться.
И по крупу лошади плыли звёзды,
а в груди у лошади билось сердце,
будто кто отстукивал в ритме чётком
никому не нужные письма счастья,
будто бы на клавишах бил чечётку
человечек пальцевый час за часом.
«Проснёшься сломанной игрушкой…»
Проснёшься сломанной игрушкой —
Творца игрушкой нелюбимой,
а на душе легко и грустно.
А поначалу страшно было.
Сам не поймёшь – привык, стерпелся?
Кто знает… Да никто не знает!
Гуляет солнце в поднебесье,
стреляет жёлтыми глазами.
Деревья выросли большими.
Спешат солдатики на службу.
И Барби в розовой машине
шипит в мобильник: «Кен, послушай…»
«Коты возводят крепостные башни…»
Коты возводят крепостные башни,
над ратушей летают и над биржей.
Коты, они настолько бесшабашны,
что не сдержать их натиска, как вижу,
собакам, простодушным от природы,
всем этим белкам, стрелкам и каштанкам,
сажающим на стулья самолёты,
кормящим грудью маленькие танки.
Коты хитрей, собаки терпеливей,
но вышло их терпение. И диктор
твердит о столкновениях в Заливе
и лаем заливается сердито.
– Потоплена флотилия ангорских!
Отброшена дивизия бенгальских! —
Тут в студию вбегает кот Матроскин,
стреляет в воздух, и экраны гаснут.
Карась
Рыбы скумбрии плывут в супермаркет.
Рыщут в водорослях рыбы лини.
Нищий сом под Триумфальною аркой
просит милостыню, лёжа в пыли.
Пожалейте старика ради Бога,
благородные, твердит, господа.
Но туристов в это время немного,
а свои не подают никогда.
Оттопырят плавники и на рынок
направляются торговцы икрой.
И проносятся летучие рыбы
над асфальтовой широкой рекой.
Жил и я в Муренощукинске, смертен
и злопамятен, как все караси.
Заплывая в социальные сети,
в чёрный список рыбаков заносил.
Да приспичило глупцу выйти в люди —
вот и вышел сгоряча не туда,
в майонезе, на фарфоровом блюде…
Пожалейте старика, господа!
«Сгибая серебристые колени…»
Сгибая серебристые колени
и разгибая, соответственно,
две рыбины по парковой аллее
бегут трусцою – это не кино
и не галлюцинация какая;
вот парк, вот рыбы, вот бегут трусцой,
распарывая чудо-плавниками
холодный ветер, бьющий им в лицо.
Они на сушу из подполья вышли
в чешуйчатых жилетах и летах,
глазные повыкатывали вишни
и бегают, а что тебе не так?
«Рыба поёт где глубже, летит где тоньше…»
Рыба поёт где глубже, летит где тоньше.
Если идёт на сушу, то из-под палки.
Рыбе, сказать по правде, на суше тошно.
Рыбу страшат гориллы, орангутанги,
прочие люди, их плавники и рыла —
рыба слегка сбивается, ну да Бог с ним.
Вот она мчится в небе, смешная рыба.
Вот она пьёт и пляшет гопак матросский
где-нибудь подо Львовом, в корчме подпольной,
то есть подводной – рыба, похоже, в стельку.
Рыбы они такие, уйдут в запой и
путаются в застенках, читай – «в оттенках».
«По улице с оркестром или без…»
По улице с оркестром или без
шла скрипка, а за нею – контрабас.
Бог-меломан смотрел на них с небес
(а мы воображали, что на нас).
Распахивали окна сотни труб,
огонь и воду в ноты превратив.
И в каждой плавал обгоревший труп
(точнее, надоевший лейтмотив).
Бил палочками лапок барабан,
сев на газон, себя по животу.
С балкона скрипке альт кричал: «Мадам,
что вы забыли на таком ветру?»
А я был тенор, временами – бас.
А ты была звездою в Мулен Руж.
Но, повторяю, Бог смотрел сквозь нас
и видел инструменты вместо душ.
«Лес наподобие кулис…»
Лес наподобие кулис
раздвинулся, и ты увидел —
медведь-шатун и красный
