Дом Фауста - Михаил Абрамович Дынкин
играют в «Пьяницу»; Овидий
(так фавна местного зовут)
строчит элегию о том, как
молчанием рождённый звук
преображается в потомках.
Осталось выдумать, во что
преображается… Смотри же
на ветви в птичьем шапито,
на извивающийся рыжий,
по просеке ползущий луч,
на близнецов в тенях вечерних;
один на шее носит ключ
от всех дверей за исключеньем
последней; кожаный портфель,
сюртук, улыбочка кривая…
Второй и сам похож на дверь,
которую не открывают.
«Посвистел на горке последний рак…»
Посвистел на горке последний рак
и пошёл туда, где зимуют раки,
натянув пальто на зелёный фрак,
подкрутив усы, растопырив краги.
Миновал рыбацкие городки,
где живут креветки и коловратки.
Обогнул поднявшийся из реки
мегаполис: мощные тростники,
а меж ними – башни, дома, палатки.
Повернул налево, срезая путь.
Отдохнул в деревне у чёрных мидий…
Где вы, братья-раки? Эй, кто-нибудь!
Но никто навстречу ему не выйдет.
Тем и завершается всякий стих,
что не разрешается он ничем, лишь
ходит рак под Господом и свистит,
но, боюсь, ты этого не оценишь.
Кухня
Дедушка
Полковник
Полковник пишет сам себе письмо,
поёт то баритоном, то сопрано.
С любовницей, женой и сослуживцем
общается, как будто бы они
бок о бок на продавленном диване
сидят напротив, ёрзают, молчат,
вот он и отдувается, полковник,
за каждого. А чем ещё заняться
зарезанному другом на глазах
у женщины? Осталось только вспомнить —
любовница она или жена.
Полковник пишет сам себе, полковник
ощупывает рану: зажила?
На пальцах кровь – не затянулась рана.
На шляпе у полковника ворона.
Полковник отправляется на фронт,
сражается с огромными жуками,
явившимися давеча с Плеяд.
Рвёт визитёров голыми руками;
душа трепещет, а глаза горят.
Полковник убивает, забывает,
что убивает, духов вызывает.
Любовница, жена и сослуживец
в его палатке сутками сидят,
зовут его то «гринго», то Володя.
А больше ничего не происходит.
И новый день не отличить от ночи.
И всё, что есть – амбивалентный почерк:
округлый женский и мужской квадратный;
то влево буквы клонятся, то вправо,
по сложным траекториям скользят.
Местами почерк неразборчив, правда.
(Местами и читатель неразборчив.)
Полковник пишет, плачет и хохочет…
Остановить полковника нельзя.
Дедушка
Они живут, но как-то понарошку,
заводят разговоры или кошку,
будильники. Гуляют без рубашки —
она у них на всю семью одна —
по стереоскопическим и плоским
домам, стоящим на проспекте вязком,
с которого вот-вот снесут киоски;
уже снесли, осталось только два
обугленных, но тоже пригодятся, когда еврейский дедушка родится в песочнице, среди опавших дятлов, кошерных и не очень, и когда взойдёт аквамариновое солнце в окне, и ангелический Введенский в крылатой колеснице пронесётся, а может быть, введенских будет два,
что связано, конечно (смотрим выше),
с количеством киосков. Эти вирши
похожи на кренящиеся башни,
растущие, не ведая стыда,
из никакого, понимаешь, сора.
И где бы стихотворца ни носило,
вокруг него отборная сансара
и неблагоприятная среда.
Что это значит? Ничего не значит…
Семья и школа, выехав на дачу,
забрасывают головы на плечи,
как делают ударники труда,
откладывая дрели и стамески,
едва родится дедушка еврейский
под капельницей, в кислородной маске,
с ведёрком, полным колотого льда.
«когда в окружении мёртвых господ…»
когда в окружении мёртвых господ
Введенский спускается в сад
плаща прокурорского красный испод
смущает летучий десант
летучий десант обвиняемых душ
а в чём их вина состоит —
об этом учёный поведает муж
высокий и желчный старик
в руках его полный джентльменский набор:
весы, кадуцей и кинжал
и каждое слово его – приговор
и сам он похож на кошмар
кровавые вишни дрожат на ветру
под ними лежат мертвецы
и доктор Моро не считает за труд
упавших закутывать в цинк
а на горизонте, где ночь и Потец
и слепеньких звёзд маячки
последний живаго, боясь запотеть
присяжным втирает очки
Реинкарнация
Я посещал кружок метемпсихоза.
Адвайту с Каббалою постигал.
Под Розой Мира сидя, папиросу
курил в окошко, тиснув портсигар
из саквояжа спящего соседа,
на лекциях по мыслящим жукам,
дорогам духов и глаголам света,
у Демиурга снятым с языка.
Похожий на больного Парацельса,
висел преподаватель на ремне.
Сложив большие руки на плаценте,
скакал на лакированном коне.
Мы рисовали бабочек на фильтрах
пространственных и даже временных.
А вечерами ели неофитов,
но не реинкарнировали в них.
Земную жизнь зачем до половины?
Мы не претендовали и на треть.
Как говорят японские раввины,
нет средства радикальнее, чем смерть.
Всё – суета. И вот её вертепы,
наполненные майей и виной;
там пьют портвейн Свидетели Евтерпы
за благосклонность девушки сенной.
Там каждый завсегдатай – соглядатай,
а если и не каждый, что с того?
Там проституток тискают солдаты,
и плавает в растворе спиртовом
гомункул с головою диплодока,
заглатывая мамкиных сынков…
Там нашим душам было б одиноко
без бабочек и мыслящих жуков.
Реинкарнация–2
Мы продвигались медленно, но верно.
Читали «Эпиграммы» Олоферна,
учили марсианский и земной.
Не знаю точно, рай или не рай,
