Дом Фауста - Михаил Абрамович Дынкин
герои едут на картошку.
Глядят на силосную башню
сквозь запотевшее окошко;
на лес, по плоскости наклонной
ползущий в вязкое болото,
на луг в испарине и коме,
на холостые обороты
светила в дымке студенистой
(оно заходит на посадку),
на безголового горниста
и на бесхвостую русалку.
Возможно, это детский лагерь.
Возможно, буферная зона.
Повсюду вымпелы и флаги,
колхозники и робинзоны
в смешных смирительных рубашках
(родная, стало быть, кровинка),
читающие по бумажке
чужие реплики свои как…
Автобус прыгает на кочках,
играет в сумеречный ящик.
И камер пурпурные точки
сканируют героев спящих.
N
Эн жил на улице Случайной.
Друзья его не замечали —
у Эна не было друзей.
Зато была жена-татарка,
похожая на санитарку
и краеведческий музей;
на сад, усталостью разбитый,
на шкаф пустующий закрытый —
напрасно дёргает скелет
за ручку с этой стороны, и
роняет слёзы накладные,
и демонстрирует билет
на койко-место. Из окна же
видны унылые пейзажи:
то пустыри, то гаражи.
Теперь, когда не стало Эна,
все удивляются, наверно,
в каких условиях он жил.
А что их, собственно, задело?
Есть миллионы версий демо,
и в каждой Эн или не Эн,
но тоже маленький и жалкий
с эстонкой ли, азербайджанкой,
а то и вовсе с Мэри Энн
всё тот же день проводит за два
но превращается назавтра
в скелет, сидящий на полу.
Он хочет в шкаф, который заперт,
прильнуть, роняя слёзы за борт,
к жене, похожей на пилу.
«Человек выходит из контекста…»
Человек выходит из контекста,
на душе легко, а в сердце пусто;
в чемодане – старая невеста,
почему-то пахнущая дустом.
За спиною рукописи, кляксы.
Впереди же чистый снежный ватман.
И тоска бежит за ним, как такса,
хвостик поджимая виновато.
Человек идёт и забывает
эпизоды, реплики и сноски.
Человека много не бывает,
всё равно – из плоти он, из воска,
виртуален, подлинен, сновиден…
Человеку нужен верный ракурс.
Рушит ветер домики из литер,
завывает в брошенных бараках.
Человек не то чтобы подавлен,
просто с места ходит он на место.
И в его потёртом чемодане
громыхает старая невеста.
«Разберёшь и снова соберёшь…»
Разберёшь и снова соберёшь
человека, музыку и дождь,
впопыхах детали перепутав.
То-то дождь похож на баламута,
вместо шляпы – деревянный ковш.
Человек протёк в шести местах,
что-то наподобие куста
на плечах опущенных ветвится.
Музыка выходит из больницы,
некрасиво вывернув сустав.
Ты и сам немного странноват:
за грудиной лампочка сто ватт,
апокалиптические уши;
нотный стан, а в капельницах рук
молодой взъерошенный канюк
замерзает под осенним душем.
«Ничего, бывает и не то», —
говоришь ты, пряча под пальто
музыки испуганный комочек.
И унылый город цвета ночи
нависает над тобой зонтом.
Босх
В деревне Босх живёт в глухом углу, он
на самом деле – демон-домовой,
взъерошенный, зловредный и угрюмый,
и, кажется, не дружит с головой
профессора с фамилией нерусской —
не Джоуль, но похоже вроде как.
Хозяйка дома не влезает в блузку,
хозяин носит даму на руках;
всё думает – куда её пристроить,
сажает на кипящий самовар,
пока башка профессорская стонет,
выкатываясь с варварским «вар-вар»
из-под стола на жёлтый лист газетный,
что раздражает Босха, и тогда
он прислоняет голову к розетке
и смотрит как искрится борода
профессорская; и спешит к мольберту,
и высунув раздвоенный язык,
рисует духов, брошенных в конвертор,
и сад эдемский в яблоках глазных.
«В чёрной кошке все комнаты серы…»
В чёрной кошке все комнаты серы,
даже если затоплены светом.
На веранде сидят флибустьеры,
их легко опознать по скелетам.
Заливают про остров сокровищ,
горлодёры и головорезы.
А в прихожей привратник Петрович
пьёт кагор на кушетке облезлой.
В детской возятся мальчик и мальчик,
командиры игрушечных армий;
краснокожие (сиу, команчи?)
волокут бледнолицего парня
по паркету в гостиную, где на
венском стуле с отбитою спинкой
извлекает гомункула демон
из наполненной спиртом бутылки.
В ванной комнате столько зеркал, что
раз вступив в хоровод отражений,
превращается в призрака автор
в васильковых глазах ворожеи,
занимающей маленький флигель.
В кабинете же протагонисты
молча жгут документы и книги —
так еврейскому дедушке снится.
Он родится сегодня на кухне,
захохочет, лягнёт акушерку…
В чёрной кошке для бодрости духа
пей кагор на облезлой кушетке.
Дедушка–2
Я всё сказал, но разве вы поймёте,
листая окна в мягком переплёте,
что за тысячелетие на свете
наступит, если вот он – Пастернак;
не то что жив, а вовсе не родился,
(где не родился, там и пригодился)
сидит и ест среди огней бенгальских
в шести несовместимых временах
остывший суп, а сам всё ближе-дальше.
Его друзья идут по смерти маршем;
теперь у них не то, что было раньше,
теперь они поэты, а не ты,
капризный малый, впавший в ересь детства,
на самом деле – дедушка еврейский,
послом советским или принцем датским
взирающий со страшной высоты
на дивный мир (хотя едва ли новый)
внутри кита, а кит внутри коровы,
водящей за собою караваны
сусанинских поляков озорных
с их саблями и вислыми
