Дом Фауста - Михаил Абрамович Дынкин

усами;

они твердят, что всё уже сказали

двум дедушкам с еврейскими глазами

под пыткой, на ближайших выходных.

Чердак

Колония

«– Зачем я здесь? – подумаешь, но кто…»

– Зачем я здесь? – подумаешь, но кто

тебе ответит? Некому ответить.

Который год, как ты инкогнито

проходишь тенью по чужой планете.

Тоскуешь в пабах, куришь натощак,

едва протрёшь слезящиеся зенки;

шуршишь хитином мятого плаща,

обвив вагонный поручень в подземке

рукою или, может быть, ногой —

я в вашей анатомии не очень…

– Зачем я здесь?

– Не знаю, дорогой.

Как этот мир печален и непрочен!

Как барабанит ливень по листам!

Как долог вечер, отдающий скунсом!

Как страшно в нём случайным существам

нос к носу неожиданно столкнуться!

«Если прогноз мой верен…»

Если прогноз мой верен, скоро наступит Лета.

Ящеры Атлантиды выйдут в открытый космос.

Ты шевельнёшь хвостом и вот он я в колбе света;

сквозь голубую кожу видно резные кости,

не говоря о большем – заиндевевших звёздах,

гранях жилых кристаллов, синей подкладке парка…

Сумрачный мегаполис напоминает остов

Левиафана. Скоро выпадет дождь из кварков,

если прогноз мой верен. Ты шевелишь хвостом, и

над толчеей кристаллов множатся вспышки – это

ящеры Атлантиды в небо уходят строем.

Ты говоришь: «Останься, скоро наступит Лета».

«Динозавры уходят, и мы остаёмся одни…»

Динозавры уходят, и мы остаёмся одни.

С перекрёстков времён отбывающим ящерам машем.

Посмотри, как взлетают тяжёлые их корабли,

как мерцают огни, опоясав крылатые башни.

Посмотри и запомни, в дневник запиши, зарисуй

расставанье с богами, ночное плато космодрома.

Вот последний корабль, лунный мяч повертев на носу,

исчезает из виду. Стрекочут кузнечики дронов,

превращаются в точки, и это действительно всё.

Остаются лишь статуи: нюйвы, себеки, горгоны…

И ничто, понимаешь, ничто нас теперь не спасёт —

мы сверкаем клыками, друг другу впиваемся в горло.

«Поначалу-то они были смуглые, золотоглазые…»

Поначалу-то они были смуглые, золотоглазые.

Говорили, что ненадолго, что день-другой и всё;

звездолёт починят да и на базу, мол.

Как же мы, дураки, поверили этим россказням?

Поначалу-то любопытство всё перевесило,

это ж братья, считай, по разуму, пусть и старшие;

путешественники космические, кудесники,

гуманоиды в чистом виде. Чего в них страшного?

Год прошёл или, может, два, мы и не заметили,

но однажды утром мир наводнили демоны.

Поначалу-то мы боялись смешаться с «этими»,

да попробуй тут не смешаться, когда везде они.

Поначалу оно, конечно, не многим нравится.

Трудно, знаешь ли, ориентироваться вне времени,

но какие зато возможности открываются

в каждом новом (неописуемом) измерении.

Колония

Говорят, что ветер усилится, а дождь перестанет,

что прибудет корабль с Сириуса

с новыми колонистами.

Мы не слушаем эти сплетни, потому что давно устали.

Мы слушаем пианиста.

Ждём, когда он закончит, бросаем жребий —

кто из наших поджарит лабуха.

Голубое солнце кружится в красном небе,

выпуская шасси из радуги…

Иногда над нами пролетают мысленные деревья,

в турбулентных зонах закручиваясь в спирали.

Хорошо, что защитный купол накрыл деревню,

ибо раньше многие умирали,

по пути из грубого тела в тонкое.

Физики объясняли, но я запамятовал —

в чём тут суть… Что-то связанное с потоками

квантовыми.

Жребий брошен. Сегодня я буду Избранным.

Пианист играет из рук вон плохо, и

остаётся подняться с места и выжечь призмою

каждую из голов его.

Колония–2

Существо студенисто, на ощупь оно неприятно.

На спине существа выступают багровые пятна.

Мы пытались понять, из какого оно вещества;

докопаться до сути, до (как говорят?) естества,

но, увы, безуспешно, количество пятен не кратно

ничему вообще. Наши формулы здесь бесполезны.

Колдуны полагают, что это исчадие бездны.

А биологи думают, это такой метаморф,

претерпевший мутацию. Жрец поднимается в воздух.

Существо покрывается тонким искрящимся ворсом,

извергая из пасти цветочные массы и мох.

В апогее копьё протыкает его посерёдке.

Появляются самки с кувшинами сливовой водки:

по глотку на самца от шестнадцати до тридцати.

Мухомор на закуску. Биологам – два мухомора.

Колдунам – все четыре. Потом начинаются споры,

протекает ли время и как нам его провести.

Колония–3

Они сидят на этом берегу

(на том они сидели накануне).

Разогревают кроличье рагу,

глотают разноцветные пилюли,

обмениваясь шутками, хотя

они не в силах плакать и смеяться.

А то, бывает, бабочек коптят;

они коптят, а бабочки плодятся.

Один из них напоминает куб

с букетиками щупалец на гранях,

другой – жука галактики Ку-ку,

работавшего в местном ресторане

до нынешней волны метаморфоз.

А третий вроде ящера, чьё пузо

украсили семь огненных полос;

не пузо, а эмблема профсоюза

пожарников, уволенных давно —

всё, что могли, они уже спалили,

и вот лежат в истоме неземной

среди отбросов, под кислотным ливнем,

перетекая мыслью во вчера —

у них вообще семь пятниц на неделе…

Как хороши на Марсе вечера!

Всё красное, как будто ты в борделе.

Червоточина

Корабль в червоточину вошёл,

а вышел из неё консервной банкой.

И зрителям, смотревшим наше шоу,

всем этим гуманоидным собакам,

медузам со значками ви-ай-пи,

жукам полиязычным и трёхзначным

обещана экскурсия в тупик

реальности, до времени прозрачной,

потом непроницаемой, потом —

крошащейся (состав её непрочен),

но можем гарантировать повтор

прошедшим сквозь одну из червоточин

в консервной банке,