Дом Фауста - Михаил Абрамович Дынкин
хоть у иных и лопаются уши,
когда она ревущим кораблём
с той стороны выносится наружу.
Вишнёвый сад–4
В конечном счёте, все выходят в сад —
вишнёвый сад (не чеховский, нечёткий,
а пролетарский, с досками почёта,
что на ветвях сияющих висят).
Столы накрыты. Разливают чай.
Поёт Вертинский голосом Кобзона.
Меняются соседи и сезоны.
И заверяет красная печать
то голову вредителя, то грудь
солдатика в заломленной пилотке,
пока генсек косится на колготки
молодки из колхоза «Светлый путь»…
Я выпил сам с собой на посошок,
достал мобильный, проглотил колёса;
под вишней оцифрованной разлёгся
и снова в симуляцию вошёл.
Комната
Мы в комнате сидели на диване.
Бежала из-под комнаты земля,
как если бы дорогу продевала
в ушко окна запившая швея.
Мы в то окошко всей семьёй глядели,
приматы, тараканы и коты.
А мимо нас на скорости предельной
другие проносились комнаты.
Мелькали новостройки, полустанки,
не знаю – наяву или во сне.
В полях и рощах грохотали танки,
и новобранцы падали на снег.
Над ними металлические птицы…
«Досмотрим позже?» – предложила ты.
И мы пошли на кухню подкрепиться,
приматы, тараканы и коты.
«Сэм вспомнил, как в одном из воплощений…»
Сэм вспомнил, как в одном из воплощений
дремал в непритязательной пещере;
был ящером с зелёной головой,
увенчанной большим бордовым гребнем.
Сэм вспомнил, как он лазал по деревьям,
ел кроликов, дружил с крылатым львом.
Эх, были дни: свобода, самки, пища!
Сэм вспомнил, как он бегал за винищем
(но это не отсюда вроде как).
Сэм вспомнил всё и грустно Сэму стало.
Сидит теперь задумчивый и старый
с продолговатой рыбиной в руках.
В окне – луна, на ней ракеты НАСА.
Шлют делегатов внеземные расы —
летят гонцы во все концы Земли.
Мерцает рыба. Пальцы холодеют.
И остаётся максимум неделя
до наступленья ядерной зимы.
«Счастлив тот, кто открывая рот…»
Счастлив тот, кто открывая рот,
производит что-то вроде звуков.
Голосом закадровым поёт
зрителям от века безъязыким,
что пора завязывать с кино,
выходить на воздух, если есть он.
Зрители выходят – никого;
ливень, декорации предместий.
Пустырей проплешины вокруг.
Города, оставленные в спешке.
Группы трупов вместо киногрупп
или однояйцевые пешки
вместо лиц с необщим выраже…
Да и тех зацапали уже
многоножки и антропоежки.
«Провалив ответственный экзамен…»
Провалив ответственный экзамен,
изменив шестнадцатой жене,
существо с лучистыми глазами
отдыхает, сидя на стене.
Щупальцем животик потирает,
расправляет перья на боках,
головою плоскою качает,
а другую голову пока
в плечи изумрудные втянуло.
Существу не хочется вставать.
Существо обходится без стула
и не знает термина «кровать».
Ты войдёшь и встретишься с ним взглядом:
«Батюшки, куда же это я…»
Только убивать его не надо —
всюду жизнь, у каждого – своя.
«Существа то летели, то шли…»
Существа то летели, то шли.
Уставая, ползли. Отставая,
цепенели, лишались души;
у одних она словно стальная,
у других – серебристый комок,
а у третьих навроде окошка,
за которым удушливый смог
в позу лотоса сел на дорожку.
Шёл и ты среди тысяч существ —
краснокрылый и голубокожий.
Постепенно отстал и исчез,
и очнулся приматом Серёжей
на далёкой планете смешной,
в блочном доме на севере Энска,
не имея гроша за душой;
у приматов она, как известно,
что-то среднее между зверьком
и вдохнувшим огонь серафимом…
Выйдешь ты покурить на балкон,
после выпьешь воды из графина.
На тахте распластаешься – что
это было и правда ли было?
И приснится тебе существо,
краснокоже и голубокрыло.
Другие комнаты
Корова
Представление
Марианскую впадину – «Мариинку»,
как ласково называли её театральные завсегдатаи,
уже заполнили зрители,
а представление всё не начиналось.
Но вот, наконец, в шельфовой зоне
взорвался бог Детонатос,
дрогнули литосферные плиты,
и за тысячи километров отсюда
торговое финикийское судно
столкнулось с эллинской квадриремой.
Корабли затонули,
Мариинка зааплодировала,
и только древняя старуха-утопленница
недовольно бурчала: «Титаник!
Когда вы покажете нам Титаник?»
Но зрители уже расходились,
волны улеглись,
и розовоперстая Эос
пролетела над светлеющим океаном.
«Мы сидели в театре военных действий…»
Мы сидели в театре военных действий
и следили за ходом разыгравшегося сражения.
Красные мундиры уже теснили людей в хаки,
когда в правый фланг наступающим ударила римская конница,
а левый привели в смятение слоны Ганнибала.
Над ревущей окровавленной массовкой пролетели юнкерсы,
так что никто и не услышал,
как в бельэтаже взорвался смертник,
в результате чего восемь зрителей
получили ранения различной степени тяжести,
а двое погибли.
Между тем в одном углу сцены
хорошо одетые люди сооружали компактный концлагерь,
тогда как в другом насупленный смершевец
допрашивал предполагаемого дезертира.
Мимо нас промчался по воздуху
потерявший управление бронепоезд,
снося головы тем, кто не успел пригнуться.
В антракте пили шампанское,
обменивались впечатлениями,
смотрели в панорамные окна на сожжённый город.
Выросший прямо в фойе ядерный гриб
ознаменовал начало второго акта.
«Аккурат за семью тощими
